И генерал не разочаровал никого; он начал с рассказа, который их на минуту ошеломил, и все слушали раскрыв рот, а потом зал потряс громовой смех. Затем он принялся за них, обращаясь ко всем в легкой непринужденной манере, которая казалась свободной и естественной, но словами он пользовался как мастер фехтования – рапирой: где пошутит, где выругается, а где подпустит умную мысль. Словом, Шон говорил то, что все хотели от него услышать, что их всех волновало, перебирая по очереди чуть ли не каждого: одного похвалит, другого мягко пожурит.
– В этом году на национальном чемпионате игры в поло мы стали третьими, джентльмены. В прошлом году было лучше, но некий джентльмен, сидящий, кстати, за этим столом, решил теперь выступать за сахарных плантаторов… Я понимаю, это его право, данное ему Богом, и, я в этом убежден, его ни один из вас не осудит…
Шон Кортни помолчал, зловеще оскалясь и приглаживая усы, в то время как все остальные недовольно загудели, засвистели и принялись стучать десертными ложками о крышку стола. В этой какофонии несчастная жертва густо покраснела и съежилась.
– Однако в этом году перед чемпионатом на Кубок Африки у нас есть и добрая новость, которая сулит нам большие надежды. В результате тщательного расследования было установлено, что среди нас проживает…
Сию же секунду весь зал разразился оглушительным громом аплодисментов, и все головы повернулись в сторону Марка, в то время как сам генерал кивнул и одарил его ослепительной улыбкой. А когда Марк быстро опустил голову, словно попытался от смущения залезть под стол, Шон Кортни закончил:
– Ну-ка, встань, сынок, пусть все на тебя полюбуются.
Марк неуверенно встал, кивнул направо и налево, и только теперь до него дошло, как ловко его заманили в ловушку – заставили благосклонно принимать эти аплодисменты и, следовательно, связать себя определенными обязательствами. В первый раз он своими глазами увидел, как генерал распоряжается судьбами людей и без видимых усилий достигает цели.
Те же мысли, хотя и не вполне отчетливые, одолевали его, когда Марк, стараясь строго выдерживать курс, пробирался от одного фонарного столба к другому. Кто спорит, конечно, было бы гораздо мудрее и безопаснее принять предложение рикши у ворот крепости, когда он часа в два ночи, пошатываясь, вышел на улицу. Однако его недавние, экстравагантно несуразные в ситуации отсутствия трудоустройства расходы на модный наряд не оставили ему выбора в том, что касается средств передвижения. И теперь ему предстояло самостоятельно проделать путь в три с лишним мили во мраке ночи, а его поступательное движение было столь хаотичным и непредсказуемым, что это странствие грозило оказаться довольно долгим.
Он добрался до очередного фонарного столба и несколько приободрился, как вдруг рядом с ним остановился черный «роллс-ройс» и задняя дверца его распахнулась.
– Ну-ка, залезай! – приказал генерал.
Марк неуклюже ввалился внутрь, попытался устроиться на мягком кожаном сиденье, и железная рука генерала оказала ему в этом незаменимую помощь.
– Да, выпивать ты не мастак, – утвердительно заметил генерал, и Марк вынужден был с ним согласиться.
– Да, сэр, – сказал он.
– У тебя два варианта, – сказал генерал. – Или научиться, или бросить пить вообще.
Поджидая появления Марка в воротах крепости, Шон просидел в спрятанном под сенью смоковниц «роллс-ройсе» полчаса. Он хотел уже было плюнуть на это дело и приказать шоферу везти его в Эмойени, когда Марк наконец нетвердой походкой вышел на улицу, кое-как отделался от назойливых рикш и бочком, словно краб, которого заносит то вправо, то влево, двинулся по тротуару.
С погашенными фарами за ним бесшумно двинулся и «роллс-ройс», и Шон Кортни с добродушной улыбкой наблюдал за непредсказуемыми пируэтами упорно продвигающегося вперед молодого человека. Он снисходительно относился к этому парню, как, впрочем, и к себе тоже, к своим заскокам и выкрутасам, которыми порой удивлял сам себя. В свои шестьдесят два года человек должен знать себя, понимать, на что способен, и уметь этим пользоваться, знать свои слабости и уметь вовремя подстелить на всякий случай соломки.
И вот он здесь – он и сам не вполне понимал зачем, хотя испытывал все больше симпатии к этому юному и малознакомому ему человеку. Шон уделял ему все больше внимания, все больше думал о нем, смутно пока представляя себе, чем это кончится.
Возможно, этот парень напомнил его собственную юность; размышляя об этом, Шон, вопреки еще шумящему в голове шампанскому, испытывал ностальгию по тому тревожному, полному сомнений и жгучих желаний времени, когда юноша еще стоит на пороге взрослой жизни.
