«В королевство распятой богини. К острым кольям». Лес стал местом, которого боятся — а давно ли это случилось с Айвисом и всем народом? Первая деревня. Первый город. Или первая полоса разодранной пашни? Был миг, точка перехода, когда Тисте изменились, оставили позади чувства добычи и стали охотниками. Леса были убежищами для преследуемых. Дарили укрытие, тайные тропинки и незаметные пути отступления. Деревья, чтобы залезать, сучья, чтобы осматриваться. Можно слиться с бесконечным движением, затаиться в густых тенях. Одним махом скрыться из вида. «В глубокую чащу скрывается зверь, В глубокую чащу идем, Глубины мы вычерпать вечно спешим, Своим беспокойным умом». Даже в юности Галлан умел видеть ясно. Он рос в эпоху трофеев, рогатых черепов, клыкастых челюстей и выдубленных пятнистых шкур — насмешек над умением прятаться.
«Мы увидели опустошение лесов, умело их вычерпали. Но при всем при том резня не избавила нас от привычных страхов».
Дрожа от холода, он шагал в лес, сапоги неслышно тонули в ковре перепревших листьев.
Тут еще одно поле брани, шрамы резни повсюду.
Он жаждал возвращения лорда Драконуса. Хотя бы просто слова, одного письма из Цитадели. Составленное им послание о битве с погран-мечами улетело в Харкенас. Не удостоившись ответа. Он подробно докладывал об убийствах в доме. Даже на это ответом стала тишина.
«Милорд, что прикажете делать? У вас осталось две дочери, руки их обагрены. Мы нашли горелые останки третьей — полагаем, это была Обида — в печи. Зависть и Злоба, милорд, скрываются в костях дома. Ненадежное убежище. Одно слово — и падут стены. Одно ваше слово, лорд Драконус, и я закую жутких тварей в цепи».
Однако это вело Айвиса в царство большой ответственности, в мир, к которому он не желал принадлежать. Трусость? Разве не нужно свершить правосудие над убийцами? «Но, милорд, это ваши дочери. Ваши подопечные. Вам с ними разбираться, не мне, не фехтовальщику, пусть по любым законам они достойны сдирания кожи.
Вернитесь, умоляю, и воздайте за преступления. Кровь защищает их от меня. Но не от вас.
Еще важнее, милорд: а вдруг они готовы ударить вновь? Нам нужно думать о заложнице, о святости ее жизни — забери меня Бездна, святости того, что осталось от невинности!
Я буду ее защищать, милорд, даже от ваших дочерей».
Он уже был между черных елей, миновал стволы с замерзшими каплями смолы темнее обсидиана. Деревья словно сочились черным жемчугом. Говорят, на дальнем севере такие деревья взрываются в разгар зимы, когда воздух такой холодный, что больно дышать. Он не удивлялся: этот лес так и призывает устроить пожар, деревья растут в низинах и на болотах, внушая какое-то мрачное чувство.
Здесь они хотя бы стоят прямо, и немалое время пройдет до внезапной гибели, когда жизнь покидает их как бы моментально. Тогда, прямые или нет, они станут скелетообразными столбами, обителями всяческих пауков.
Он замер, почуяв в холодном ветре слабый запах. Дым. «Вычерпывают снова и снова. Даже ты, дым, омрачил мою память. Свет костра хрупче, нежели жар. Затуши костер, все равно можешь обжечься. Теперь я буду сторониться любого свечения. Отрицатели, если вы вернулись в лес, прошу, творите ритуалы тайно и знайте, что я не рад. Хватит с меня вони».
Он развернулся, решив идти назад. Похоже, выбор направления не важен: день не располагает к блужданиям.
Зима остудила ярость Куральд Галайна, это несомненно. Гражданская война беспокойно спит, как голодный медведь в берлоге, но Айвис с облегчением может назвать это сном. Мечи пьют масло в ножнах, прочее оружие наслаждается заботой. Его точат, готовясь к сюрпризам весны.
