Разве дитя не дар матери? С детьми можно начать снова, сделаться иной, избежать обид и ран. Можно оживить мечты, передать их, играя в ладошки. Юность оглашает мир эхом, несущимся к матери и позволяющим ей вернуться назад, ощутив горечь и сладость лучших мгновений, и это может стать истоком силы, защищенности вольной и вечной. Защищая дитя, мать словно защищает и себя, какой была в детстве.
Нельзя разрушать такие мосты.
Однако Сендалат думала о своей матери и ничего не чувствовала.
Песня Прока сбилась и заглохла, ибо лекарь забыл слова. Ялад — ныне страж ворот — встал со стула около кухонной двери и набрал дров для очага. Она ответила на усталую улыбку своей, такого же сорта.
Домовые клинки располагались в каждой комнате, охраняли входы в личные покои. В некотором смысле абсурд. Девицы прячутся в укромных местах, однако Айвис заверил, что они могут выцарапать их в любое время. Но этот миг откладывается до возвращения лорда Драконуса.
Подкормив пламя, Ялад подсел к Сендалат и вытянул ноги. — Приятное тепло, верно?
Прок нашел другую балладу, начав петь громко и энергически, качаясь на стуле в такт неслышимому музыкальному сопровождению; держащая пивную кружку рука вздымалась и опускалась, отмеряя ритм.
Ялад вздохнул, морщась. — Никогда не удивлялись, миледи, почему столь многие наши песни лишь тоскуют по утраченному или тому, что и не было никогда нашим?
— Он был резок с вами, миледи. Вы наверняка поняли.
— Разумеется, но его резкость меня очаровала, страж ворот.
Ялад улыбнулся. — От такого он совсем покраснеет. — Сержант не спеша покачал головой. — Айвис такой же старый, как я. Не ожидал увидеть в нем нерешительность. Ваши чары, миледи, сделали его юным… но нам, что служат под его началом, стало куда неуютнее.
— Я не хотела бы видеть, как подрывается его авторитет, — нахмурилась Сендалат. — Посоветуйте же, если угодно, как бы мне приглушить свое очарование, если таковое вообще имеется.
— Не могу, миледи, — ответил Ялад, — да и ни один мужчина и помыслить не может об уничтожении таких природных даров.
Она глядела, почти прикрыв глаза. — Сир, вы отлично освоили придворные любезности. Или это не просто любезности?
— Нет, — возразил он. — Я хорошо понимаю свое положение, и особенно ваше, миледи. Но мы переживаем очередное мрачное время, ища удовольствий где только можно.
Она не отводила взгляда. — Завидую вашему здравомыслию, сержант. Если во мне есть очарование, то какое-то детское. Жизнь в убежище делает мелким внешний мир. Слишком часто невинность оказывается наивностью. Оказавшись выброшенным в большой мир, такое существо обнаруживает себя невежественным и потерянным.
— Ваши признания смущают меня, миледи.
Она повела рукой: — Чепуха. Я стояла на башне, следя за гибелью слишком многих мужчин и женщин. Никогда не думала, что война придет так близко, перестав быть «событиями» на дальней границе. Теперь она шагает по родным почвам, делая их странными и чужими. — Она вздрогнула, потому что полено вдруг пошевелилось в очаге, подняв облако искр. — Нехорошо это, — добавила она, — когда стены дышат и даже моргают.
— Вы в безопасности, миледи, — заверил Ялад. — Если нельзя по-другому, выморим их голодом.
Беседа была прервана подошедшим Проком. Он прекратил петь, подтащил третий стул и шлепнулся, тяжко вздыхая. — Можно снять кору с бревна, и ничего не случится, — сказал он, кивая сам себе. — Но сдерите кожу с живого тела и ах, накренятся целые миры. Мы дрожим, мы ранимы. — Он улыбнулся Яладу. — Я веду войну с раненой плотью, сир, чтобы исправить ее. Но вы, с вашим мечом у пояса… вы заставляете истекать кровью даже деревья.
Ялад нахмурился. — Говорят, Прок, жрецы обнаружили исцеляющее волшебство. Его называют Денал. Может, вы тревожитесь оттого, что устарели?
