«Первая Кузница. О, она является разными образами. Вряд ли Драконус нашел ее под белым небом. В том месте оно могло быть черным, окутанным непроглядным дымом. Лишь свечение алчного зева кузнечной печи вело его. Хунн Раал, ты принес требуемое?»
Смертный Меч коснулся обернутого в кожу предмета на поясе. Ослабил шнурок и позволил обертке упасть, обнажая длинную, высохшую на солнце, белую кость. — Собачья, — произнес он. — Или волчья.
«Одно другого элегантнее, Хунн Раал. Какая ирония: собаки — мои дети, или волки, их дикие собратья. Нашел на равнине, да?»
— Очередной мой приказ озадачил разведчиков, богиня, но они нашли, что требовалось. И это все, что нужно для Скипетра Света? Что тут сойдет за кузницу?
«Суть жизни обитает в огне». Он ощущал ее веселье. «Ты вернул привычную наглость, Хунн Раал. Лукавое превосходство — первая и единственная уловка пьяницы. Но так и остался дико невежественным. Он держит вас за детей, и в том его ошибка. Он обособился… и когда предложил наконец вам Мать, было уже поздно».
— Хватит оскорблений. Билик ждет — направь его, делай что следует.
«Не мне направлять вашего кузнеца. Здесь повелевает воля Первой Кузницы. Она решает, кого использовать. Приди ты один — ничтожество и скудость твоих талантов, умений привела бы к дурному результату. Но вот он, полагаю, окажется ценным источником».
Билик так и стоял на коленях, неподвижный, голова опущена на грудь.
Выставляя бедренную кость, Раал сказал: — Вот, бери.
Но мужчина не отвечал.
Хлопок костью по плечу также не помог делу. Хунн Раал склонился, чтобы поглядеть Билику в лицо. — Бездна меня побери, он помер!
«Ну да. Тебе нужны были его опыт и знания. Думаю, ты готов…»
Голова Хунн Раала откинулась, будто под ударом, ошеломленный рассудок осадила волна чужих воспоминаний. Фрагменты, осколки бессмысленных образов, вспышки мыслей пылали за веками — селение, более похожее на одно разросшееся семейство. Он знал всех, и была взаимная теплота, и каждый ребенок — любой ребенок — был в безопасности. В те годы, теперь понятно, он жил в раю, в королевстве процветающей любви, и даже обычные мелочные ссоры и обиды, беда любой семьи, быстро забывались за стаканом вина.
Да, там было что-то… Обыденность, как-то превратившаяся в святость. Без причин, и он не мог бы доказать ясно, ткнуть пальцем. Вся жизнь вполне естественна. В те ранние годы он не имел представления о мире за околицей, о том, что мир совсем иной. Он — я…
То, как он жил, было мечтой для других. Как мы жили, вскоре понял я в ужасе, об этом остальные лишь грезили, а чаще цинически отметали это как невозможное.
