Яблоня перед Келлхусом была лишена цветущих ветвей, остался только черный узловатый ствол с тремя сучьями, изогнутыми, как руки танцора. На них был растянут на ржавых цепях обнаженный шпион-оборотень. Его поза — одна рука заведена назад, другая вытянута вперед — напомнила Ахкеймиону копьеметателя. Голова свисала, длинные женственные пальцы-щупальца его лица бессильно лежали на груди. Солнце освещало демона, отбрасывая загадочные тени.
— Дерево было уже мертвым, — сказал Келлхус, словно бы объясняя.
— Что… — начал было Ахкеймион, но осекся, когда тварь шевельнулась, подняв остатки лица. Щупальца медленно ощупывали воздух, словно конечности задыхающегося краба. Глаза без век уставились на человека в бесконечном ужасе. — Что ты узнал? — наконец выдавил Ахкеймион.
Тварь пожевала безгубым ртом.
— Ах-х, — издала она длинный вздох. — Чигра-а-а…
— Вот кто их цель, — тихо сказал Келлхус.
«Беда близится, Чигра. Ты слишком поздно обнаружил нас».
— Но кто их направляет? — воскликнул Ахкеймион, сцепив руки перед собой. — Ты знаешь это?
Воин-Пророк покачал головой.
— Они обучены, и очень хорошо. Потребуются месяцы допросов. А то и больше.
Ахкеймион кивнул. Будь у них время, понял он, Келлхус смог бы выпотрошить эту тварь, овладеть ею, как он овладевал всем. Он очень тщателен, очень педантичен. Даже то, как быстро он раскрыл шпиона — тварь, созданную для обмана, — показывало его… неотвратимость.
«Он не совершает ошибок».
На какое-то головокружительное мгновение злорадное бешенство овладело Ахкеймионом. Все эти годы — века! — Консульт держал их за дураков. Но теперь — теперь! Знают ли они? Чуют ли опасность, исходящую от этого человека? Или недооценивают его, как и все остальные?
Как Эсменет.
Ахкеймион сглотнул.
— Как бы то ни было, Келлхус, ты должен окружить себя лучниками с хорами. И ты должен избегать больших строений, где бы то ни было…
— Ты волнуешься, — сказал Келлхус, — при виде этих тварей.
По роще пронесся ветерок, и бесчисленные лепестки закружились в воздухе, словно на незримых нитях. Ахкеймион смотрел, как один из них опустился на лобок твари. К чему держать демона здесь, среди красоты и покоя, где он подобен раковой опухоли на коже девушки? Зачем? Тот, кто сделал это создание, ничего не знал о красоте… ничего.
Ахкеймион выдержал взгляд Келлхуса.
— Это волнует меня.
— А твоя ненависть?
На мгновение ему показалось, что все — то, чем он был и чем станет, — жаждет возлюбить этого богоподобного человека. Как не полюбить его, если одно его присутствие — спасение? Но Ахкеймион не мог забыть о близости Эсменет. О ее страсти…
— Ненависть никуда не ушла, — ответил он.
Словно подстегнутая его ответом, тварь задергалась в цепях. Длинные мускулы взбугрились под сожженной солнцем кожей. Цепи залязгали. Затрещали черные сучья. Ахкеймион попятился, вспомнив тот ужас со Скеаосом в катакомбах Андиаминских Высот. Конфас спас его той ночью.
Келлхус не удостоил вниманием тварь, он продолжал говорить.
— Все люди сдаются, Акка, даже если они ищут власти. Сдаваться — в их природе. И вопрос не в том, сдадутся ли они, а кому именно они сдадутся…
«Твое сердце Чигра-а… я сожру его, как яблочко…»
— Я… я не понимаю. — Ахкеймион отвел глаза от демона и встретил пронзительно-голубой взгляд Келлхуса.
— Некоторые, как Люди Бивня, отдают себя — действительно отдают себя — только Богу. Их гордость оберегает тот факт, что они преклоняют колена пред тем, кого они никогда не видели и не слышали. Они могут унизить себя без страха саморазрушения.
«Я сожру…»
Ахкеймион поднял дрожащую руку, прикрываясь от солнца, чтобы увидеть лицо Воина-Пророка.
— Бог лишь испытывает, — говорил Келлхус, — но не разрушает.
— Ты сказал, «некоторые», — сумел сказать наконец Ахкеймион. — А что с остальными?
Краем глаза он видел, что лицо твари собралось, как сжатый кулак.
— Они подобны тебе, Акка. Они предадутся не Богу, а себе подобным. Мужчине. Женщине. Когда один предает себя другому, не нужно оберегать гордость. Это выше закона, здесь нет догмата. А страх разрушения есть всегда, даже если в него и не веришь по-настоящему. Любящие ранят друг друга, унижают и бесчестят, но никогда не испытывают, Акка. Если они по-настоящему любят друг друга.
Тварь билась в цепях, словно зажатая в незримом гневном кулаке. Внезапно пчелы зажужжали над левой стороной его черепа.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что ты цепляешься за надежду, будто она испытывает тебя… — На одно безумное мгновение ему показалось, что на него огромными испытующими глазами смотрит Инрау или юный Пройас — Но это не так.
Ахкеймион ошеломленно заморгал глазами.
— Так, значит, вот что ты хочешь сказать? Она убивает меня? Ты убиваешь меня?
Тварь издавала какие-то хрюкающие звуки, словно совокуплялась. Железо скрежетало и звенело.
— Я говорю, что она все еще тебя любит. А я просто взял то, что мне дали.
— Так верни! — рявкнул Ахкеймион. Его трясло. Дыхание разрывало ему горло.
— Ты забыл, Акка. Любовь — как сон. Любовь не добудешь силой.
