Как объяснить это пятнадцатилетней девочке, с нетронутым телом и неповрежденной душой, перед которой расстилается целая жизнь, словно один бесконечный праздник?
– С ним уже случилось все самое худшее, – тихо сказала она. – Ему больше нечего бояться.
Побег из города, однако, пришлось отложить. При каждом удобном случае Мэри донимала мистера Джонса расспросами о Бристоле, где он учился ремеслу. Он утверждал, что это самый большой город после Лондона, – не то чтобы он при этом видел Лондон, но исходя из всего, что она услышала, Мэри сделала вывод, что на самом деле Бристоль мало чем отличается от Монмута. Она попробовала разузнать у Дэффи о ближайших городах, до которых можно добраться за пару дней, но получила только лекцию об истории их основания и развития, начиная от времен Римской империи и до наших дней, и список того, чем они торгуют. Все это звучало довольно жалко. Если уж нельзя вернуться в Лондон, подумала Мэри, – к Цезарю и его ножу, – то лучше остаться на прежнем месте. Сидеть тихо, есть, что дают, и зарабатывать деньги.
Просыпаясь среди ночи, она успокаивала себя тем, что оглядывала комнату на чердаке. По крайней мере, у нее есть место в кровати, а не просто соломенный тюфяк. По крайней мере, одеяло не кишит блохами. В стенах нет дыр, через которые свищет ветер. Никто не барабанит кулаками в дверь, требуя платы. Она держит себя в чистоте, никто до нее не дотрагивается. Мэри лежала на кровати и представляла себе самое худшее, что было в Лондоне, чтобы ощутить хоть какую-то благодарность судьбе. Здесь, на Инч-Лейн, она может смотреть на луну сквозь окно, вместо того чтобы подставлять лицо ее холодным лучам в тупике за Крысиным замком… где все еще сидит Куколка, синяя и начинающая разлагаться, теперь, когда пришла оттепель.
Мэри перевернулась на другой бок. Спиной она ощущала ровное тепло Эби. Нет, она не будет думать о Куколке. Что прошло – то прошло, и нечего об этом вспоминать.
Эби была в том странном состоянии между сном и бодрствованием, когда до нее донесся голос лондонской девчонки.
– Эби, – прошипело где-то у нее над ухом. – Ты спишь?
Эби услышала, как она заворочалась и взбила подушку.
– Я не могу уснуть. Слишком устала.
Эби застонала и уткнулась лицом в одеяло.
– Мне кажется, Джонсы не должны так с тобой обращаться, – заметила Мэри.
Эби чуть приподняла голову с подушки, как черепаха, и немного подумала. Не только над тем, что было сказано, но и зачем это было сказано.
– Одна моя подруга, – продолжила Мэри, – всегда говорила: «Никогда не расставайся со своей свободой».
Эби поразмыслила и над этими словами.
– Ты знаешь, что такое свобода? Когда принадлежишь только сама себе?
– У меня никогда не было, – сказала наконец Эби.
– Не может быть, – нетерпеливо возразила Мэри. – Что было до того, как тебя продали в рабство? Когда ты была маленькой и жила в Африке?
Эби потянулась.
– Нет, – медленно сказала она. – Тогда я принадлежала королю.
– Какому? Королю Георгу?
– Нет. Нашему королю. Я, и моя мать, и многие, многие, сотни, женщины, дети – мы все принадлежали королю.
– Как? – поразилась Мэри. – Ты была рабыней даже там, в Африке?
Эби неловко пожала плечами.
– М-м-м… это была семья. Он был отец.
– Так, значит, твой отец держал тебя в рабстве?
Ничего не понимает, подумала Эби и зевнула.
– Была неплохая жизнь. Мало работы, много еды.
– Но он продал тебя белым?
Эби спрятала нос в подушку. Об этом она вспоминать не любила.
– Было нужно оружие, – приглушенно выговорила она.
Тишина длилась так долго, что она начала проваливаться в сон, но Мэри Сондерс заговорила снова:
– Почему у тебя на плече написано «Смит»?
– Был хозяин.
– Тот, который привез тебя в Англию?
– Нет, другой.
– Сколько вообще у тебя было хозяев на Барбадосе? – с любопытством спросила Мэри.
– Не помню.
– Знаешь, а в Лондоне полно людей вроде тебя.
– Вроде меня? – хрипло повторила Эби и опять подняла голову.
– С черными лицами, – пояснила Мэри и хихикнула. – Я хочу сказать, с черным всем.
Это было кое-что новое. Эби кашлянула. В спящем доме это прозвучало слишком громко.
– Сколько? – прошептала она.
Одеяло чуть натянулось – Мэри Сондерс пожала плечами:
– Много.
– Но сколько? – С тех пор как доктор привез ее в Монмут, Эби видела всего троих чернокожих. Все они были лакеями у путешествующих джентльменов; ни один не жил в городе.
– Откуда я знаю? – немного высокомерно отозвалась Мэри. – Много. Может быть, по два на каждую оживленную улицу.
Эби попыталась представить, как это может выглядеть.
– Хозяева отпускают их на улицу? – спросила она спустя целую минуту.
– О, у большинства из них нет хозяев. В Лондоне полно беглых. Весь Ист-Энд кишмя кишит свободными неграми. У некоторых даже жены-англичанки.
– Но свободные женщины? Есть?
– Конечно есть. Я знала одну индианку, которую хозяин просто бросил – чтобы не платить за дорогу до Голландии. Да, и еще есть клуб, где все девушки – черные.
– Клуб? – Эби представила себе собрание почтенных торговцев на втором этаже «Кингз армз».
Мэри нетерпеливо вздохнула.
– Ну, место, где девушки танцуют. Клуб.
– Для белых?
