Как можно почтить память Тодда, присутствуя при этом? Панихида больше походила на попытку убедить учащихся в несправедливости жизни. Отсутствие тела многое говорило об отношении школы, точнее, о полнейшем его отсутствии к усопшему. Никто из них его не знал и никогда не узнал бы. Было что-то фальшивое в том, чтобы находиться сейчас в этой толпе, что лишь усугублялось немногочисленными плачущими людьми. От этого Тодд показался Люс еще более чужим, чем был на самом деле.
Дайте ему упокоиться с миром. Позвольте остальным просто жить дальше.
Белая ушастая сова заухала на высокой ветви дуба над их головами. Люс была уверена, что где-то поблизости скрыто гнездо с выводком молодых совят. На этой неделе она каждую ночь слышала тревожные причитания матери и вслед яростное хлопанье отцовских крыльев, когда тот возвращался с ночной охоты.
И вот все закончилось. Люс встала, ослабев от нечестности всего происходящего. Тодд был столь же невинен, сколь виновна она, хотя она и не знала, в чем.
Девушка направилась следом за остальными учащимися, гуськом потянувшимися на так называемые «поминки», как вдруг ей на талию легла рука и потянула назад.
Дэниел?
Но нет, это оказался Кэм.
Зеленые глаза перехватили ее взгляд и, казалось, уловили в нем разочарование, отчего ей стало лишь хуже. Девушка прикусила губу, чтобы не разразиться рыданиями. Вид Кэма не должен доводить до слез, просто она слишком опустошена в эмоциональном плане и балансирует на грани отчаяния. Укус оказался таким сильным, что она ощутила привкус крови и вытерла рот тыльной стороной ладони.
– Эй, – Кэм приглаживал ей волосы.
Люс поморщилась. На затылке, там, где она стукнулась головой о ступеньки, все еще красовалась шишка.
– Не хочешь отойти в сторонку и поговорить? Они вместе с остальными направлялись через газон в сторону стола с закусками, установленного в тени одного из дубов. Несколько стульев были расставлены едва ли не один поверх другого. Складной столик рядом загромождали черствые на вид пирожные, извлеченные из больших картонок, но попрежнему лежащие во внутренних пластиковых коробочках. Дешевую пластмассовую чашу для пунша заполняла вязкая красная жидкость, уже привлекшая нескольких мух, как это бывает с трупами. Поминки получались настолько жалкими, что не многие ученики вообще обратили на них внимание. Люс заметила Пенн в черном костюме, пожимающую руку священнику. Дэниел смотрел куда-то в сторону, о чем-то шепчась с Габби.
Когда Люс повернулась обратно к Кэму, его палец легонько скользнул по ее ключице и задержался в ложбинке внизу шеи. Она глубоко вздохнула, с ног до головы покрываясь гусиной кожей.
– Если тебе не нравится подвеска, – он склонился к ней, – я могу подобрать для тебя что-нибудь другое.
Его губы едва не коснулись ее шеи, так что она уперлась ладонью ему в плечо и отступила на шаг назад.
– Мне нравится.
Ей вспомнилась коробочка, лежащая на ее столе рядом с цветами Дэниела. Половину этой ночи она провела, переводя взгляд с одного подарка на другой, сравнивая их и скрывающиеся за ними намерения.
Кэм очень прозрачен, его оказалось куда проще понять. Если он – алгебра, то Дэниел – математический анализ. А Люс всегда нравился матанализ, в котором на то, чтобы вывести единственное доказательство, порой уходит по часу.
– Подвеска кажется замечательной, – заверила она Кэма. – Просто пока мне не выпало случая ее надеть.
– Прости, – он поджал губы. – Мне не следовало на тебя давить.
Его темные волосы были зализаны назад, открывая лицо больше, чем обычно. От этого он выглядел старше. И смотрел на Люс так напряженно. Большие зеленые глаза, казалось, просвечивали ее насквозь, одобряя все, что она скрывала внутри.
– Мисс София все твердила, чтобы мы оставили тебя в покое на эти пару дней. Ясное дело, она права, тебе многое пришлось вынести. Но знай, я думал о тебе. Все время. И хотел увидеть тебя.
Он погладил ее по щеке. Глаза Люс налились слезами. Ей действительно многое пришлось вынести, и это казалось до того ужасным, что она была готова вот-вот расплакаться. Не из-за Тодда, чья смерть что-то для нее значила, а должна была бы означать еще больше, по чисто эгоистическим причинам.
За последние два дня к ней вернулось слишком много боли, касающейся Тревора и жизни до «Меча и Креста», с чем, казалось, она уже разобралась, но не сможет объяснить никогда и никому. Очередные тени, которые приходится отгонять.
Кэм словно почувствовал это, поскольку обнял ее, прижал голову к своей сильной широкой груди и принялся легонько укачивать.
– Все хорошо, – повторял он. – Все будет хорошо.
Возможно, ей не нужно ничего ему объяснять. Создавалось впечатление, что Кэм становится тем более чутким, чем более запутавшейся ощущает себя она. И достаточно просто находиться в объятиях того, кто заботится о ней, позволить его незатейливым ухаживаниям хотя бы ненадолго успокоить себя.
Приятно уже и то, что ее вообще обнимают.
