Несколько секунд Мухин продолжал молчать, затем, словно переваривая слова, он нервно затушил сигарету и посмотрел на Щукина. Вилор поморщился, пальцы ломило, руки затекли, он отвернулся, стараясь не показывать Мухину свои гримасы боли.
– Слушай Щукин, ты впрямь сейчас это на ваял?
Но Вилор лишь тяжело вздохнул.
– Блин, конечно прикольно¸ но уж больно все мудрено. Какой графин? Какой кагор? – спрашивал милиционер.
– Это образ, понимаешь,… ты мне, как монах привиделся, монах инквизиции, сидишь тут один в своей келье, а что бы, не было скучно, мучаешь еретиков, как тебе кажется! А в графине у тебя вино, красное как кровь, а может быть это и есть кровь, а ты в сомнениях, ты хочешь чего-то бояться, но не боишься. Потому как, хоть и монах, а в Бога-то ты не веришь, бедный человек…
Мухин задумался. Он встал и медленно подошел к окну, высматривая, что-то за стеклом, милиционер тихо спросил:
– А ты, Щукин, думаешь, Бог есть?
Вилор тихо застонал, но скорчившись от боли, все же ответил:
– Не знаю, наверное,… Хотя если смотреть на тебя, то можно стать атеистом.
– Ты, о чем это? – грубо переспросил Мухин.
Вилор тяжело дышал, ему стало совсем плохо от боли. Он сморщился и выдавил из себя:
– Или ты расстегиваешь мне руки, или я вообще с тобой говорить не буду. Молчать буду и все!
Мухин, внимательно посмотрел на корчившегося, на стуле арестанта и ехидно ухмыльнувшись, встал из-за стола и, подойдя к Щукину, расстегнул наручники. Стальными браслеты он потряс словно испанский танцор кастаньетами:
– Вот, вот, а ты говоришь сердца у меня нет, и совести. Есть все! Я бы еще немного додавил! Ты бы тут визжал, как свинья и подписал все, что я хочу! Но сегодня я добрый. Не знаю почему. Хотя за то, что я тебя не расколол, по головке меня конечно не погладят.
Вилор опустил словно веревки, затекшие и посиневшие руки, между ног и простонал:
– Да не подписал бы я ничего. Кричать может быть кричал, а подписывать, точно не стал.
– Значит, есть Бог, – ухмыльнулся Мухин. – Коль он вот так тебя от позора уберег. Почему я тебя не додавил? Не знаю. Но тебя он спас от мучений. Считай так, сейчас я тебя отведу в камеру, ты посиди, подумай, обмозгуй, сил наберись. Я тебе так скажу, ты упертый конечно, но поедешь на тюрьму, там с тобой по-другому будут работать. Жестче и грубее. Там система Щукин, а против нее ты не попрешь. Так, что моли Бога своего, что бы он и там тебя спасал!
– Слушай Мухин, у меня к тебе вопрос есть, – грустно спросил Щукин.
– Валяй!
– Ты, сам-то веришь, что я свою любимую женщину, дороже которой у меня нет, вернее не было никого на свете, взял и убил?
Мухин задумался, он тяжело вздохнул, достал очередную сигарету и подошел к окну. Там небрежно бросил на подоконник наручники и, пожав плечами, тихо сказал:
– Черт тебя знает. Все, говорит за то, что ты пришил свою бабу, факты, против них не попрешь! Пьяный в отрубе лежишь, рубашка в крови ее, она убитая рядом лежит, и никаких следов больше! Свидетелей нет. Что тут еще надо? Все на тебя сходится.
– Как это нет свидетелей?! А этот… Скрябин! Я же говорил вам, что Скрябин ко мне приходил!
– Хм, ты-то говорил, мы сначала поверили,… а потом, потом оказалось, что не было у тебя его! Не приходил он! Он так клялся! Он такие показания дал! Да и алиби у него, он во время убийства был в общественном месте. Завтракал в ресторане вместе с одним еще человеком. Они подтверждают. Так что…
– Как это алиби?! – Вилор, обомлевший от услышанного, смотрел на опера.
Тот пожал плечами:
– Вот так и протокол допроса в деле уже есть. Так, что тебе лучше все же чистуху-то написать. Кстати случай у меня был: жил был мужик, такой тихоня не пьющий. Он, с матерью жил и жениться долго не мог. Уж тридцать пять, а он все девственник. Мать свою любил и слушался. Но однажды он познакомился с бабой одной. Она пьющая была, и его пристрастила. Мать ему все выговаривала. Он пока трезвый был, все соглашался и на ус мотал, а однажды напился до беспамятства, взял топор и отрубил матери голову. А голову бросил в ванну, а потом спать лег. Вот так. А как проснулся уже, и менты рядом стоят, а он все долго не мог поверить, что это он маму свою любимую обезглавил…
Щукин сидел совсем опустошенный. Ему даже не хотелось двигаться, Мухин поднялся и, показывая на дверь, махнул рукой:
– Ладно, пошли! Я тебя в камеру уведу. Мне еще работать надо. Ехать по другим делам!
– Мухин, у меня к тебе просьба есть…
– Ну, что еще? – недовольно спросил опер.
