я зайду в буфет и выпью пива.
А потом под круглыми часами
кто-то посигналит мне глазами.
Далее — по кругу, по порядку —
в раскладную лягу я кроватку.
Ну, а утром — утром все сначала.
Лишь бы в сердце песенка звучала
* * *
Юрию Шигашову
Всю ночь собака лаяла надсадно,
и мчались облака, облитые луной,
плыл аромат, кочующий из сада,
и образы клубились надо мной...
Вот тоненькая женщина в объятьях
дождливой улицы возникла...
Или вот —
над куполом, над городом распятье
сбежавшего распятого зовет!
То чья-то радость вспыхнет и погаснет,
то чье-то зло выходит из орбит.
Вдруг, словно ветер, налетает праздник
на человека, что устал и спит.
...Всю ночь собака лаяла и выла,
всю ночь душа видения ловила.
Всю ночь из умирающего сада
в окно текла душистая прохлада.
домой
До чего же дико
на пустом шоссе.
Дождик. В сердце тихо.
И поля — в овсе.
Где я жил до этих
моросящих дней?
Где я пил? В буфете.
И не с ним, а — с ней!
...Горбится автобус,
производит шум.
Надо только, чтобы
не сдавался ум.
Надо непременно
шевелить мозгой.
А не то — коленом —
и под зад ногой!
* * *
Два бандита сидели смиренно в пивной
после темной и мокрой работы ночной.
Разгрызая зубами соленый сухарь,
чернобровый сказал убежденно: «Фонарь!»
Отхлебнув свое пиво, и мрачен, и зол,
белобрысый на это ответил: «Козел!»
А в пивной становилось заметно тесней.
Был один из семи нумерованных дней.
Неустанно скулила несчастная дверь.
И сказал чернобровый: «А ты ей — не верь!»
На столах заунывно звенело стекло.
Белой пеной, как снегом, столы замело.
И сказал белобрысый: «Уеду на юг!»
А в ответ чернобровый: «Уедешь — каюк!»
Выходя из пивной, озираясь на свет,
два бандита сказали друг другу: «Привет!»
Белобрысый, подумав, добавил: «Пока».
И безжалостно их повязала Че-Ка.
ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ
Бездомная лошадь сдыхать не хотела:
копалась в помойках... Была не у дела.
Придет и молчит у крыльца магазина.
На морде отвиснет губа, как резина.
Накроет глаза ей туманом дремота...
Бывает, что пряник протянет ей кто-то.
Бывает и хуже: к поникшему носу
приставят горящую — вдруг! — папиросу.
...В рабочем поселке работали люди.
Они пребывали в заботах, в простуде.
Они задыхались в любви и печали —
и лошадь, как правило, не замечали.
Обычно в отхожем, помойном овраге
ее окружали худые собаки.
Вели себя мирно. От скуки не грызлись.
Совместно делили мгновения жизни.
И было смешно, и тревожно, и странно
увидеть, когда еще сыро и рано,
увидеть, как в сером тумане рассвета
куда-то тащилась компания эта...
Из-под ног ушла дорога,
невозможно жить без Бога.
Вместо храма — ввысь — слепа,
прет фабричная труба!
Мертвых душ апофеоз.
Гоголь, плачущий без слез.
Дождь идет. За облаками
звезды лязгают клыками.
Водка за сердце берет.
Люди ходят взад-вперед.
Бьются лбами друг о друга.
Летом дождь. Зимою вьюга.
Хлеб, любовь, могильный сад.
Ты не съешь — тебя съедят.
У кормила, как безумцы,
старички за власть грызутся.
У парадного подъезда —
что за шум? — борьба за место.
Даже солнца сник порыв.
Что оно? Атомный взрыв.
Через, скажем, игрек лет
от него простынет след.
Так ли, этак, худо-плохо, —
невозможно жить без Бога.
Выбит зверь, редеет лес.
Запах истины исчез.
Бренны радость и беда.
Скучно в мире, господа!
* * *
Смиренно, а не пламенно
рифмую с грустью — Русь.
Как за подолец маменькин,
я за нее держусь.
Гулял с душою выгнутой,
как хвост! — рычал, как зверь.
Но мать меня не выгнала
в январь — пинком — за дверь.
В глаза ее уставшие
смотрел, как пришлый князь,
на грусть ее
бесстрашную,
что вечною звалась.
Последняя за окнами пурга.
Ушло пальто в ломбардные бега.
Зато видна береза из окна.
Пришла весна. Зато ушла жена.
Записки не оставила. Права:
плохой имела почерк. Как сова.
Пришли друзья. Зато ушли рубли.
Последние... Как сладко на мели.
* * *
Алеша, сбегай за любовью,
ступай, найди ее, сыщи!
Не повредит она здоровью,
как третьедневашние щи.
Алеша сбегал за любовью.
Она... в бутылочке жила.
И заряжала душу новью
под цвет зеленого стекла.
И вот уж я с насущным миром
все ближе... Как гора с горой!
Как будто задница с сортиром.
Алеша, сбегай за другой.
Разбавлю водку томатным соком
и пью несмело, украдко — боком,
косясь на двери огромной кухни...
В квартире дрыхнут. Никто не ухнет,
никто не влезет спросонья в душу.
...Я долго строил.
Теперь я рушу!
Я строил песни, шкафы и семьи.
Был уважаем... весьма не всеми.
Любил улыбки. Сам улыбался.
Все строил домик, а он ломался.
Вот говорят мне, что нездоров я.
А я-то знаю, что водка — с кровью,
а не томаты... Ох, не томаты!
Здесь помидоры не виноваты.
* * *
В час есенинский и синий
я повешусь на осине.
Не Иуда, не предатель,
не в Париже — в Ленинграде,
не в тайге, не в дебрях где-то
под окном у Комитета...
.. .Что мне сделают за это?
ДИССИДЕНТЫ
Из шинели Гоголя вылезши,
призамерзнув и приустав,
мостовую глазами вылизав,
мы проходим, ушлыми став.
А начальнички — череп голенький
от больших хрущевских идей
изрекают: ишь, алкоголики!
Выдают себя за людей!
...Очень грустно и очень больно
острый мозг носить на плечах.
«Алкоголики, алкоголики...»
Не один Есенин зачах.
Мы проходим Невским незримо,
задеваем плечами дома.
И мелькают девушки мимо,
от начальничков без ума.
Но карабкаюсь я упрямо —
злым стишком по лысой странице!
Родила меня просто мама,
