потому что результаты принципа боя — конкретны,
наглядны, ощутимы твоим сознанием и оболочкой,
тогда как «принципы терпения» если и несут в себе
победоносный «конечный результат», плоды его,
мягко говоря, умозрительны, произрастают где-то в
перспективе; упиться, насладиться ими в ближай-
шем будущем не предоставляется возможным. То
есть — верх тогда во мне взяла теория выживаемос-
ти, а более глубинная теория совершенствования от-
ступила еще глубже, в свои потаенные пределы,
чтобы напомнить о себе гораздо позже, в зрелые
годы моего «пребывания» на земле.
Теперь вкратце — о нескольких эпизодах моего
«вынужденного» воровства. Но прежде напомню,
что происходило сие грехопадение летом 1947 года,
когда мне еще не исполнилось шестнадцати лет, и
что воровать я пустился не как все нормальные пре-
ступники — до тюрьмы, до наказания за содеянное,
а как раз — по взятии меня под стражу. То есть —
возмездие ко мне пришло прежде, чем я осознанно
совершил деяние, преследуемое по закону.
Сразу же после пересыльной тюрьмы для мало-
летних на улице Ткачей («Дом палачей»), где нам в
мартовскую холодрыгу читали «Два капитана» В. Ка-
верина и где заявить о себе как о воре было нельзя
(в тюрьме воровать не принято, там, если что надо
вору, он просто отбирает у «фраеров» или меняется),
в общем вагоне пассажирского поезда, в котором нас
этапировали вместе с обыкновенными, «мирными»
гражданами, отведя под нашу преступную братию
по л вагона, один из моих сопутников, мрачноватый
и, как мне тогда казалось, почти взрослый, намного
старше меня парень, как выяснилось, наблюдавший
за мной по заданию уркаганов с тюремной пересыл-
ки, начал исподволь подбивать меня «надело». Нет,
он не заставлял меня воровать в приказном порядке,
однако тонкими намеками давал понять, что ждет
подтверждения моему воровскому амплуа, обозна-
ченному на кисти моей руки татуированным со-
лнышком. Дескать, ну что же ты хвастал, или, как
выражаются блатные, «хлестался», покажи давай
на деле, на что ты способен, благо поле действия —
5 - 2868
общий вагон, набитый фраерами под завязку, — вот
он, под рукой, и не один, а целых двенадцать. А кон-
воирующие преступных малолеток воспитатель и
два охранника будто бы сами не прочь поживиться
добычей подопечных.
И я решил попробовать. Подгоняло сознание того,
что жить мне отныне придется в колонии, что мне-
ние обо мне складывается теперь и что если не докажу,
не дерзну сейчас, именно в поезде, в дороге, то в ко-
лонии меня «расколют», а затем заклюют, втопчут в
грязь, а подаваться в активисты, в «суки» то есть, в
оппозицию уркам, даже в голову не приходило.
Сказывалось воспитание не комсомолом и школой, а
всего лишь — улицей, моралью безотцовщины.
Решив попробовать, метнулся я под нижнюю пол-
ку, на которой тесно, один к одному, кильками в
банке жались мои спутники, чьи ноги моментально
закрыли меня от посторонних глаз. В те годы купей-
ные отсеки общих вагонов не отгораживались наглу-
хо друг от друга и под лавками запросто можно было
проползти вдоль всего пульмана.
Кражу необходимо было совершить чисто фор-
мально, верней — ритуально. Потребность имелась
в самом акте беззакония, а не в том, что он принесет
в смысле материальной выгоды. Позднее, уже в ко-
лонии, с теми же ритуальными намерениями, при-
шлось, не раздумывая, совершить свой первый по-
бег из помещения изолятора, который (побег) тут же
шел тебе в «пацанский» (воровской) зачет. Не важно,
что тебя тут же, возле забора отловили «попки»-ох-
ранники, важно, что по ту сторону забора отловили —
за зоной. Побег прибавлял тебе пацанского автори-
тета. «Цветной» (блатной) обязан был совершить
«отрыв». Сия энергичная функция входила в полно-
мочия вора, в отличие от «полуцветных» и просто
«сук». Здесь же добавлю, что среди многочислен-
ных слоев колонистского общества имелась неболь-
шая группа ребят, полностью отверженных, как бы
меченых, неприкасаемых, из чьих рук нельзя было
ничего брать, из чьей посуды запрещалось питаться,
чьих хабариков или чинариков не разрешалось до-
куривать — иначе сам сделаешься «лидером», как
их во всеуслышание именовали «цветные» пацаны и
те «полуцветные», то есть провинившиеся, бывшие
воришки, находившиеся в настоящий момент в услу-
жении у пацанов, на языке колонии — «шестерки».
И еще: самое удивительное, непонятное, стран-
ное — это всеобщее послушание в дороге, отсутст-
вие в среде юных арестантиков хотя бы малейшей
попытки совершить побег с поезда, или где-нибудь в
людской вокзальной гуще, или на волжской приста-
ни, на пароходе и т. д. Возможностей удрать, исчез-
нуть, слинять было у нас тогда хоть отбавляй. Одна-
ко никто даже не помышлял об этом. И прежде всего
потому, что урки дали зарок охранникам, отвечаю-
щим за нашу доставку, пообещали проследить, что-
бы был «полный ажур». И все это — в обмен на от-
носительную свободу действий на время передвиже-
ния этапа, на возможность заниматься воровским
промыслом. Охранникам сверх всего — еще и дар-
мовая выпивка с закуской.
И вот я полез на брюхе по вагону за своим пер-
вым подвигом, причем с полным отсутствием како-
го-либо страха, тем паче — угрызений совести, с
