угораздило, занесло. И принимается подленькое,
компромиссное решение: с волками жить — по-вол-
чьи выть. То есть опять-таки по Дарвину — Мальту-
су, а не по Христу. Не самим собой остаться, а при-
способиться, то есть обмануть. Обмануть прежде
всего себя. И все из нежелания... страдать. Из тру-
сости. Колония, в которую меня определили, была
наполовину воровская, наполовину «сучья», акти-
вистская. Итак, с одной стороны — ложный роман-
тизм, с другой — официальный реализм. Не заду-
мываясь над последствиями, я выбрал — первое.
Выдавая себя за представителя ущербного мира,
можно было назваться кем угодно — «специальнос-
тей» хоть отбавляй: скажем, сойти за обыкновенно-
го хулигана-«баклана», или за грабителя-одиноч-
ку — «стопорилу», или за мошенника, мастырщика
хитроумных «бандеролей» и «кукол» с несуществу-
ющими дензнаками, что требовало определенных
способностей, которых у меня, к счастью, не было;
на худой конец — промышлять «сявкой», то есть
быть пронырой, почти «кусошнпком», не брезговав-
шим на воле ничем, вплоть до попрошайничества и
незамысловатого плутовства; или — «хапошпиком»,
вырывать добычу у зазевавшихся граждан и — да-
вай Бог ноги. Кем быть в новой среде обитания?
Лжеграбителем, лжефальшивомонетчиком или, са-
мое последнее, лжеубийцей, лжемокрушнпком?
Чтобы трепетали окрест и преклонялись...
Самой почетной профессией в этой среде была
профессия вора. Необязательно слыть в колонии во-
ром в законе, потому что вранье раскусят непремен-
но, разоблачат рано или поздно, особенно вранье та-
кого ранга: воры в законе — наперечет. Они —
«идеологи», имена их передаются из уст в уста, ав-
торитет их проникает сквозь тюремные стены и ла-
герные заборы, как радиоволны. Главное другое, а
именно — чтобы за тобой тянулся шлейф воровской
репутации, а кто ты — «щипач», то есть карманник,
специализирующийся к тому же по «чердакам», то
бишь — верхним карманам, или по «скулам» (кар-
манам внутренним), или по «жопникам»-(карманам
задним), а может, ты «домушник-форточник» или
вокзальный «вертила углов» (чемоданов) — не
столь это важно для репутации. Важнее было не вы-
брать роль, но органически ей соответствовать на
людях, пристально наблюдающих за тобой всюду,
особенно в первые, обживочные дни твоего обита-
ния в колонии. Принюхиваются и присматриваются
к тебе всюду: к твоим «ксивам» (документам) в кан-
целярии, в изоляторе, в «кандее», то есть в карцере,
в бане на помывке, за игрой в карты, за употребле-
нием шамовки, даже — во сне.
Утвердиться в «романтическом» о себе мнении
местных воришек в какой-то мере помогли мне на-
колки, сделанные на руках и ногах еще в ремеслухе
на уроках черчения, где выдавалась тушь, а игла
всегда имелась в подкладке фуражечки, а также —
некоторые сведения из блатной жизни, усвоенные за
годы оккупации, поездных послевоенных скитаний,
обучения в той же ремеслухе. Я уже знал, к приме-
ру, что, когда впервые переступаешь порог камеры
и урки бросают тебе под ноги полотенце, перешаги-
вать через него ни в коем случае нельзя, и если ты
вор — оботри об него ноги и отшвырни подальше и
как можно небрежнее, а затем, когда в камере «тол-
ковище» затеется и местное ворье начнет «качать
права», выясняя, кого из авторитетных ты знаешь
по воле, — называть можно не только, скажем, из-
вестного в районе Короля или Креста, но и что-ни-
будь «от фонаря», лишь бы пообразней, позаборис-
тей и одновременно жизненней звучало — к приме-
ру, Пузо, Компот, Гвоздь, Горло, Горох или Чеснок.
Словом, на время пребывания в колонии решено
было хлять за вора. Кличка Горб пришла за мной с
воли, из стен ремеслухи. Умыкнутое со склада учи-
лища хозяйственное мыло, а также пара кирзовых
бахил, которые мне «пришили» по делу, отправляя
в колонию, давали право на воровскую аттестацию,
и хоть судимости по малолетству не было — сто
шестьдесят вторая, пункт «г», воровская статья про-
сматривалась за моими отнюдь не ангельскими пле-
чами, как крылышки, дающие право летать, а не
пресмыкаться, находясь в зоне.
Привилегированное призвание необходимо было
постоянно подтверждать делом, то есть — практи-
кой воровства. Иначе решат, что ты «сявка»,
«фраер», а то и вовсе «сука», прикинувшаяся паца-
ном, воришкой, и когда тебя разоблачат, то могут
порезать или поставить на кон, поиграть под твою
судьбу в картишки.
Отчетливо помню, что руководила мною в приня-
тии греховного решения не корысть, даже не роман-
тика, не жажда приключений и воровской славы, не
желание пожить за чужой счет, но прежде всего —
страх очутиться в среде уголовников на положении
ничтожества, раба, парии, ужасала перспектива жи-
тия под нарами или — возле параши. И действовал
я почти неосознанно, по негласной подсказке за-
травленного событиями ребячьего умишки, сердеч-
ного чувства, не умудренного опытом сострадания,
милости. А ведь согласно идеальной морали нужно
было смириться и терпеть, вежливо нести крест му-
ченичества. А нарождающееся чувство собственного
достоинства, ростки гордыни и все прочие «сопро-
тивленческие гены» духа и организма диктовали
волю бунта, звали, как говорится, на бой с обстоя-
тельствами жизни. Что я и принял безоговорочно,
