Барин служил хозяйке добросовестно. Такую собаку надо поискать. Вечером, когда закрывались ставни, он ложился у порога. Лей дождь, хоть проливной, вали снег, трещи мороз, завывай ветер — он не уйдет с места до тех пор, пока утром не забренчат запоры, не послышатся шаги хозяев. Тут он потянется, встряхнется — и пойдет спать.
Сенька и сам ошалел, не веря своей догадке.
— Зачем камень? Что тебе сказали?
— О-ох, ошеньки! То и сказали, Сенюшка, — вздохнула она. — Собака жить мешает. Десять рублей штрафу поднесли. Всем околотком против меня подписались: из буржуек я, за мужниной спиной скрывалась в войну… Стыдили: и то-то я, и другое, имя Алешеньки опорочила… Развратница…
Она вскинулась, тряхнув кулаками, крикнула, глядя на соседние дома:
— Нет, врете! Воровать вам мешает собака!
Снова присела, захлюпала носом, обвязывая круглый, отшлифованный и потому скользкий камень. Сенька, обняв собаку, дернул ее в сторону, проговорив:
— Я не дам, не дам!
— Ну, ты еще! — сердито рванула его руку Евланьюшка.
— Не дам, хоть что делай! — не сдавался Сенька. Мать, схватив голик, принялась возить им Сеньку. Вся злость, скопившаяся на соседей, на комиссию, на «женихов», вылилась теперь на мальчишку. Барин цапнул ее. Мать, тряся рукой, взвыла. Потом, вгорячах, схватила пешню и опустила на собаку. Удар пришелся по обоим: и по Сеньке, и по Барину. Один закатился плачем, другой завизжал, волчком крутясь на месте.
— Перестаньте! — топнула ногой Евланьюшка. Собака умолкла.
— Я уйду от тебя! Уйду! — закричал Сенька.
Мать, согнувшись, прошла в избу. И все приговаривала:
— Клюйте меня, люди. Клюйте, клюйте…
Рука у Сеньки, по которой скользнула пешня, посинела. Мать боялась: как бы что не случилось! Сообщить в больницу — худо будет, дознаваться начнут: что да как? А дите чужое. Чего доброго, и погонят Евланьюшку в заключение… «Ба-ах, да что за напасти!» — вздыхала она. И ухаживала за Сенькой, ставила какие-то примочки, вставала перед ним на колени, ощупывала, оглядывала и все спрашивала:
— Тут болит? А тут?
Из школы приходили мальчишки, мать не пускала их: шуметь станут, насорят, натопчут… Но основная причина — как бы не проговорился Сенька, как бы не показал черную руку. Пришел мужчина. Сказал — от родительского комитета, а она-то не дура, видит: никакой он не родительский комитет, глаза от шахтовой пыли отмыть не может.
Но все же не пустить его в избу Евланьюшка не посмела. Она села было рядышком, чтобы послушать их беседу, но «родительский комитет» больно строг оказался, попросил оставить их вдвоем. Она ушла, гневаясь на соседей: «Наговорили, хоть что, опять наговорили на Евланьюшку. Горемычная я, нелюбимая. Где же оно, мое счастьюшко, заблудилося? Заблудилося, запропастилося? Как дать ему весточку, адресок свой да с наказом: не плутай ты, счастье, не топчи дорог чужих зазря. Тут вот ждет тебя Евланьюшка. И все-то глазоньки прогляделися…»
Сгорая от любопытства, она кружила вокруг дома, останавливаясь возле окон: может, услышит что? Заходила на кухню: то щепок, то угля приносила. И на миг задержалась: да о чем же они говорят?
— Сеня, тебя из какого детдома взяли?
— Не знаю, дядя Андрей.
— Ну, где он находится?
— Очень далеко, — неохотно отвечал Сенька. — А зачем вам?
Мать выходила, тоже думая: «А зачем ему? Отобрать Сенечку хотят? Одну мою радость, одну мою опорушку. Нет, не отдам. Никому не отдам я Сенечку…»
И только «родительский комитет» ушел, она скорее к столу. Достала румяную сдобу. И на тарелочку! В розетку налила сливок. Взяв все это в руки, направилась к сыну.
— Вот как я люблю моего Сенечку. Ешь, моя ягодка. И рассказывай: что за серьезный человек наведывался? Да какой разговор вел?
Сенька разломил сдобу: и давно же не ел таких!
— Ты помакивай, Сеня, помакивай… И вкусно же! Я тебе еще чаю с вареньем принесу. Кушай, сыночек. И рассказывай: что-то так он таился от меня. Гость нежданный…
— Это ж папкин дружок, — сказал Сенька. — Ты разве не узнала его? Вспомни-ка: он и на могилке выступал.
— А теперь что спонадобилось?
— Дак пришел… так просто!
«Ах ты, стервенок неблагодарственный! — с досадой подумала Евланьюшка. — Не разговорится…» Но продолжала по-прежнему ласково:
— Просто дружки, Сеня, не заглядывают. Я повидала свет белый, знаю. На обеде все соседи, а пришла беда, они прочь, как вода. В жизни все так получается. Ой, чую, на могилке он неспроста в дружки набивался…
— Дядя Андрей-то? Воздвиженский?
— Не было, Сеня, у Алешеньки такого дружка. Я лучше знаю. Всех поила, кормила, а такого не знаю, не ведаю. Сидел, наверно. Глаза у него — ой, ой! Ты послушай, мальчик, и не перечь. Ведь они, бандиты, хитрые. Ну-у! Присмотрюсь, приласкаюсь, а потом оберу до нитки. Не вяжись, Сеня, ни с кем. Шапочное знакомство не в потомство.
— Он мне собаку обещал! Лайкой зовется.
— Вот-вот, я о том и говорю: пообещал собачку, а ты рад-радешенек. Уйду я куда, отворишь ему дверь, а он — хать! И порешит тебя. Ты сказочку про козляток и волка читал? Вы, козлятушки, вы, ребятушки! Отопритеся, отворитеся… Поучительная сказочка, ты почитай, Сеня…
Сенька не стал спорить: разве поймет?..
