Сенька стоял не шелохнувшись. Пальцем ноги тоскливо мял угол газеты, которой застлана дорожка. «А если еще учителка зайдет? Вот будет шуму…» Двоек уже нахватал. И, дурачок, стишки сочинил про Маруську:
И о Витьке-ябеднике тоже написал. Про этого можно. Пусть знает наших! И не очень рыпается. Грозились обсудить на собрании: по наклонной пошел! Да пусть. Не всем же, как у Чернышевского, на гвоздях спать, силу воли испытывать. В ФЗО и с двойками принимают…
Мать повернула к нему голову:
— Иди, безбожник. Будем письмо писать.
Сенька достал из сумки бумагу, ручку, чернильницу-непроливашку и сел за стол, покорно глядя на мать.
— Пиши: золовушка, голубушка моя! Далеко ты, за горами, за долами основалася. Не придешь к тебе ни с радостью, ни с горькой печалью. А плачу я и не могу оплакать горюшко великое — умер ведь Алешенька. Осталась я одна, как в поле былиночка…
Мать развязала на голове шаль, подошла к горячей плите и, зябко поеживаясь, протянула руки.
— Никто теперь меня не согреет, не приголубит. Осталась я одна, как в поле былиночка…
Сенька поднял голову, сказал:
— Было про былиночку-то.
— Ничего, что было… А теперь нету… Алешеньки моего. Не нойте его косточки во сырой земле…
Перо скрипело, почему-то цепляясь за бумагу, разбрызгивало чернила. «Сойдет и так», — думал Сенька.
— Подай мне, дорогая золовушка, весточку. Шахта не хочет платить деньги за моего Алешеньку. Говорят, молодая, работать еще могу…
Когда запечатали конверт и написали адрес, мать погладила Сеньку по голове:
— Снеси, сынок, на почту письмецо-то. Да направь аэропланом. Только долго не задерживайся: меня что-то морозит… К ненастью, наверно. Вот и трясет, и трясет…
Сенька, одевшись, охотно вышел на улицу. Его заговорщицки поманила пальцем соседка.
— Дядя Андрей просил тебя зайти.
— Зайду. Прямо сейчас и зайду. Спасибо, тетя. Барин! Хочешь со мной? — Сенька отцепил собаку и выскочил на дорогу. Из-под его ноги, как воробей, вырвался сухой покоробленный листик тополя. Покрутился перед ним и запрыгал по кочкам. Захотел — прыгнул направо, захотел — налево.
Сенька остановился. Улыбнулся и побежал за ним. Под ногами, точно корочка от мороженого, чуть слышно хрустел ледок. Листик поднялся в воздух. Надорванная кромка его затрепетала, он засвистел хрипловато, будто прихворнул ангиной.
— А ну, наперегонки! — крикнул Сенька.
И они бежали, бежали.
А когда ветер прижимал листик к земле, Сенька наклонялся и освобождал его из плена…
К вечеру поднялся ветер, резкий, шумный. Евланьюшка, лежа на кровати, прислушивалась, как завывает в трубе. «Ставни-то надо б закрыть. Как же? Закрыть, а то ведь набьется пыли», — думала она. Однако вставать, идти на ветер не хотелось. Но что было делать? Мальчишка, належавшись дома во время болезни, где-то пропал.
«Ну уж задам я ему жару», — в душе грозилась Евланьюшка.
А сумерки сгущались. И хочешь не хочешь — вставать надо было. Ей показалось вдруг, что в боку вроде бы кольнуло. Она сжалась и застонала:
— Ой-ё-ёшеньки! Да как же я встану, как пойду? Сходил бы кто-нибудь, что ли? Ай-ай!
После каждого восклицания она на миг умолкала и прислушивалась: так ей хотелось, чтоб кто-то откликнулся на ее стенания, пожалел, вздохнул вместе с нею и… управился по хозяйству. Она только сейчас поняла, что ненавидит эти ведра с водой, углем, картошкой, помоями, эти ставни и весь этот дом. Ей стало душно от отчаяния. Так душно, что, кажется, остановилась кровь. Да нет, вроде б ей сжали горло, навалились на грудь. Где-то в затухающем сознании мелькнуло: домовой… домовой… Не верила, а он есть…
Евланьюшка закричала отчаянно. Голос, до этого стесненный, а теперь вдруг прорвавшийся, словно вышиб пробку, мешавшую дышать. Ей стало жутко от только что пережитого. Вспомнив давнишние рассказы, она с неудовольствием подумала: «Домовой в образе хозяина дома давал коням сено, овес. Чтоб ему управиться теперь? Алешенькой-то стать. Управься, управься! Стань Алешенькой», — мысленно молила она. Но вслух выразить это желание не посмела, боясь страшной его пощечины: «Мазнет домовой по лицу — всю жизнь будешь носить красное пятно».
Вздыхая и охая, Евланьюшка встала. Было сумеречно. Рассматривая свое дымчато-пепельное отражение в зеркале, она погоревала: «В лице-то кровиночки нет… Эх, Евланьюшка… Смертушка стучится…»
Ветер дул снизу от шахты. Пахло пылью и угарным газом — видать, слежалась порода и взялась огнем. Торопясь, Евланьюшка закрыла окна, набрала угля, заперла дверь. Но осталась на веранде: домой заходить было страшно. «Скоро придет Сеня», — думала она. Но он не шел. Огни постепенно гасли. И вот уже ночной мрак окутал улицу. Только на высоком копре шахты горела яркая звезда. Да на макушке террикона, освещая путь вагонетке, белели две или три лампочки.
