Евланьюшка глядела, как дым от «эзопки» с надписью «МАЯ» поднимался вверх и на фоне белесого жаркого неба вырисовывался чудовищным деревом. Дерево то разрасталось, завиваясь, скручиваясь, то вдруг расползалось на черные лохмотья и исчезало. Вздымалось новое. А яркие языки пламени лизали углы, ползли, с азартным треском присасываясь к новым, еще не тронутым местам. Евланьюшка не сразу обратила внимание и на скачущего Андреича. Только уж когда он схватил ее за волосы, крича: «Колдунья!» — она наотмашь ляпнула ему по морде.
Кум, не отпуская ее волосы, вопил:
— Колдунья!.. Ты туши… Туши-и-и!
Крыша «эзопки» уже светилась насквозь, покачивалась и вот, затрещав, рухнула, взметнув клубы черного дыма. «А-ах!» — слаженно, единым хором вздохнула толпа. Кум Андреич — тут уже не до Евланьюшки было! — метнулся за угол дома, упал в водосточную канаву.
— Рехнулся мужик! — послышалось в толпе.
— Кара божья… Это за мои слезы, — шептала Евланьюшка.
— Водокачка заперта… Перерыв! — крикнул, прорвавшись сквозь толпу, молодой парень. Он смотрел на Митьку-казака, которого считал тут за старшего.
— Да разбейте окно! И побыстрее. Цепочкой становись, народ! — командовал Митька.
С пронзительным воем подъехала пожарная машина.
— Расступись! Не мешай, — послышались четкие голоса. Бойцы развернули два рукава. Упругие струи, описав в воздухе дугу, устремились в огонь. Но огонь поглощал их.
Невесть откуда, вызвав новый вздох толпы, выпорхнула потревоженная курица-парунья. Напуганная до смерти, она раскудахталась, словно возмущаясь: что такое? У меня дети здесь! И три или четыре желтых комочка, слабо пища, окружили ее. Митька-казак схватил метлу и к ним.
— Кыш вы, пискульки! Пожаритесь…
В этот момент один за другим последовали глухие взрывы. Яркие вспышки ослепили людей. В воздухе просвистели осколки. Все, кто был здесь, бросились врассыпную. Митька-казак, выронив метлу, охнул и, схватившись за живот, упал на грядку стручкастого гороха.
— Что тут за снаряды? Где хозяин? — спросил офицер. Ему показали на распластавшегося кума Андреича. — Что у вас хранится? И где?
Раздался новый взрыв. На этот раз черное горячее облако, рассвеченное красными полосами, поплыло над оградой. Евланьюшка упала. Задыхаясь, зашептала от страха: «Ба-ах, сама сгорю. Сгорю, сгорю… Как курочка, как ее цыплятушки малые. Господи, сохрани и помилуй!»
Залитые керосином, взялись огнем гряды, ограда. Сразу весь, от фундамента до крыши, вспыхнул соседский дом. Подоспела еще одна машина. Четыре мощных струи воды, казалось, испарялись, не достигнув пламени.
Кто-то из мужиков хватил лопатой кума Андреича:
— Ты, сволочь, наворовал, напрятал, а из-за тебя люди гибнут! Что тут еще лежит? Рассказывай!
Кум Андреич, совсем онемевший, кивнул на баню: там, мол. А что там? Кислород? Газ? Керосин?
— Развалить ее быстро! — приказал офицер. Пожарные, мужики бросились к бане, однако она ожила вдруг, подпрыгнула и рассыпалась, ухнув. Горящие головни, липкий, слепящий пепел, искры разлетелись по сторонам. Кто-то успел упасть, кто-то, обожженный, со стоном схватился за лицо.
«Нет, нетушки, — отползая, думала Евланьюшка, — живей отсель». Она натолкнулась на Митьку-казака. Он лежал в холодке на другой стороне улицы. Прямо на полянке. Нос — горбатый сучок — торчал вверх. И на нем, словно росинки, собрались капли пота. Обожженные, запачканные руки Митька-казак склал на груди, словно приготовился к погребению. Живот его был прикрыт белой тряпицей, на которой краснело большое пятно.
Евланьюшку поразил его взгляд. Митька-казак прочитал ее глубоко спрятанные мысли, о которых она, в суматохе-то отступления, уже успела забыть: «Да пади на ваши головы кара господня». И говорил теперь: «Так что, красавица, убедилась: достойна ли ты доброты?»
Она села рядом, не зная зачем. Митька-казак повернул к ней голову и сказал тихо, без боли, будто отдыхал тут у заборчика, под молодым, но кудрявистым кленом и думал о сегодняшнем разговоре:
— Семена Алексеевича в Святогорск перевели. На повышение. Главным инженером комбината. Но не ищи его. Я не прощаю.
Евланьюшка, покорясь, сказала мягко:
— О-ох, мосолыга-а-а! Помолчи, не пойду, будь по-твоему.
Пожар перекинулся на другие дома. Из подвала, из уцелевших «эзопок» кума Андреича выгружали и стаскивали на дорогу всякую прессованную фанеру, олифу и многое другое. Ни Евланьюшку, ни Митьку-казака это уже не интересовало.
Матери, боясь новых взрывов, гонялись за детьми: «Вася, Коля, Петя, домой!»
— Ты бы мне одно сказал: видный он мужчина, Сенюшка-то?
— Дура ты! С морды что, квас пить? Лысый он. Рябой. И глазами слаб. Да это совсем ничего не значит.
— Как ничего? Для тебя ничего. А для другого — чего.
