Сто лет пройдет еще — не захочешь вспоминать. Вроде в плен попал. Им, буржуям, на потеху. И глумились же! Как хотели… Дня не обходилось без их забав. К тому моменту, как прийти Григорию на делянку, чтобы замерить сделанное, они подпиливали деревья. На живой нитке держались лесные великаны. И роняли их одно за другим, крича: «Берегись!» Григорий бросался вперед, а позади, хлеща ветками, с шумом — ух! ух! — валились ели и пихты. Грубый мстительный хохот жег не столько уши, сколь сердце: «Шибче бежи, комиссарик! Догонят!» Но однажды он встал, словно заледенев:
— Валите, остолопы! Дурье таежное. Я шага не ступлю в сторону.
— Если жить хочешь — ступишь! — отвечали ему. И слева, и справа упали лесины. Григорий не двинулся. Но эту «причуду» сменила другая, а ту — третья. И он все оказывался в смешном положении. А дело дохло. Выработка совсем упала. Возчики привозили из города приказ за приказом — ускорьте, усильте заготовку! А как? Переселенцы были связаны если не родством, то общностью положения. В заработке они не очень-то нуждались. Промышляли зверя. Каждый имел свое хозяйство. Рядом с бараком и хрюкало, и мычало, и блеяло, и кудахтало, и гоготало. Хоть вновь раскулачивай. И Григорий, один как перст, с тоской думал: не приказы бы слать, а наряд милиции. Проучить бы одного, двух саботажников — и пошла работа. Все просьбы Григория, которые он высказывал через тех же возчиков, оставались без внимания. И он, отчаявшись, плюнул на все — на лесорубов, на городские приказы, на свой долг. Лежа в бараке на нарах, он, оборванный, голодный, злой, грязными словами, словно пьяный, ругал судьбу. «Я что, у бога теленка съел? Иль прокаженный? Загнала в тупик и ждешь — накину петельку на шею? Слезы пролью?.. С маком тебе! Ты уж под топор кулака веди — это верней. Или не знаешь как? Сообразиловка не работает? Я подскажу».
И Григорий замутил воду среди кулацких баб. Работящие, как ломовые лошади, они слова доброго не слыхали. И вот мужики в лес, а он стишки бабам шпарит. Про сладкую любовь, про мгновенья, про года, которые уходят безвозвратно, про долю женскую. То звучит голос, то притихает и становится вкрадчивым, то играет. Хохочут бабы, плачут бабы, жмутся конфузливо. Играет их настроеньем Гришка. Спохватываются они: ой же, управляться пора! Он им: мужики придут, управятся. Они же в лес на прогулку ходят. Не работают, на власть сердятся. Но бабы поднимали бучу — вступались за мужей. Особенно усердствовала пышненькая жена младшего Лунева. Его-то, визгливого, Григорий вовсе не переваривал. Ведь почти каждую проделку Луневых начинал он, кривляка. И еще нудил: «Так скажи, комиссарик: за что сослали к нам-от? Дед выслуживался, отец выслуживался, а внук… с иксплотаторами срок тянет».
Григорий долго ломал голову: как же ему урезонить баб? Показал им рапортички с цифрами — не помогало, не верили они цифрам. Пришлось сводить «делегацию» на делянку: вот, понаблюдайте сами своих работничков… И бабы притихли.
Но бабий бунт так и не удался. Кое-кому из них мужики насадили фонарей и отбили охоту слушать стишки.
Григорий понял, что одному ему тут не справиться, и весной засобирался в город. Луневы посмеивались: «Кишка тонка!»
Дома его ждало коротенькое письмо от Хазарова.
«Григорий! Я чувствую себя обязанным сказать тебе хотя бы одно слово: спасибо! Ты знаешь за что, не поясняю.
Час назад был в ЦК. Речь шла о моей новой работе — направляют на Урал. Будут рекомендовать вторым секретарем обкома партии. Так что все неприятности позади. В голове — планы, планы. Надо же готовить седой Урал к будущему сражению… Оно надвигается, оно неминуемо.
О подробностях — при встрече. Надеюсь, заедешь в гости?
Жму руку.
«Разобрались…» — Григорий схватил Семушку и, целуя в макушку, долго кружил. А в душе звучало одно: «Вот здорово! Разобрались…»
— Папа, ты нашел счастье? Ты теперь совсем не горький? — спрашивал Семушка. — Как узнать, что ты не горький?
Шпана голопузая! Ничего не забудет. Но сказал правду:
— Нет, Семушка. Я убежал оттуда. Счастье в таком сундуке, что одному его никак не открыть. Ты помнишь сказки? На пути к счастью всегда стоят злые силы. Так или нет? Чтобы победить, нужны помощники — рыба в море, сокол в небе, добрый клубочек на земле. Ты понимаешь меня? Я приехал за помощниками. Я вернусь туда.
И сам удивился своим словам: вернуться?! Да пропади там все пропадом! Но что-то заманчивое крылось за этим словом —
