Пагубная самонадеянность полностью

Этот предмет одновременно сбивает с толку специалистов и оскорбляет моралистов: и те и другие с беспокойством обнаруживают, что мир уже не поддается нашей способности наблюдать или управлять событиями, от которых мы зависим. Возникает ощущение, что все уплывает из рук, или, как более красноречиво выражаются немцы, ist uns über den Kopf gewachsen («проплывает у нас над головой»). Неудивительно, что о деньгах высказываются очень выразительно, порой даже слишком. Катон Старший, по словам Цицерона (De officiis, II: 89), считал, что ростовщичество ничем не лучше убийства; и многие до сих пор придерживаются такого мнения. Хотя римские последователи стоиков (сам Цицерон и Сенека) проявляли большее понимание таких вопросов, суждения наших современников о процентных ставках по кредитам едва ли более лестны – хотя кредиты имеют важнейшее значение для более продуктивного использования капитала. Мы постоянно слышим выражения типа «денежная зависимость», «корыстолюбие», «инстинкт стяжательства» и «эти торгаши» (см. Braudel, 1982b).

Однако бранными эпитетами дело не заканчивается. Денежные институты (как и мораль, язык, право и биологические организмы) являются порождением спонтанного порядка и точно так же меняются в процессе отбора; хотя из всех спонтанно возникших образований денежные институты развиты менее всего. Мало кто осмелится утверждать, что их функционирование улучшилось за последние семьдесят лет, поскольку систему, по существу действовавшую автоматически и использовавшую международный золотой стандарт, заменили (в соответствии с советами экспертов) сознательно проводимой «национальной денежной политикой». Конечно, опыт обращения с деньгами дал людям веские основания относиться к ним с недоверием, но вовсе не по обычно предполагаемым причинам. Наоборот, в этой сфере вмешательство в процессы отбора проявляется сильнее, чем в любых других: эволюционному отбору препятствует монополия государства, что делает невозможным экспериментирование в ходе конкуренции.

Под патронажем правительства денежная система разрослась и невероятно усложнилась, но очень немногим позволялось экспериментировать в частном порядке и таким образом отбирать альтернативные средства, так что до сих пор непонятно, что такое «хорошие деньги» или насколько они могут быть «хорошими». Вмешательство государства в свободное обращение денег и государственная монополия появились давно: почти сразу же, как начали чеканить монеты, ставшие общепринятым средством обмена. Несмотря на то что деньги являются непременным условием функционирования расширенного порядка сотрудничества свободных людей, чуть ли не с момента появления денег ими так бесстыдно злоупотребляли правительства, что сделали их основной причиной нарушения всех самоорганизующихся процессов расширенного порядка. Вся история государственного управления денежной системой (если не считать нескольких непродолжительных благополучных периодов) была историей непрекращающегося обмана и мошенничества. В этом отношении правительства оказались гораздо более аморальными, чем какой-нибудь частник, который бы чеканил монету в условиях конкуренции. В другом месте книги я уже говорил и не стану подробно пояснять, что при отмене государственной монополии на деньги рыночная экономика развивалась бы гораздо лучше (Hayek, 1976/78 и 1986: 8–10).

Как бы то ни было, неистребимая враждебность к «материальному интересу», главному предмету наших рассуждений, основана на отсутствии понимания незаменимой роли денег для существования расширенного порядка человеческого сотрудничества и определения рыночной ценности. Деньги являются неотъемлемой частью расширения сотрудничества за пределы человеческого сознания – то есть за пределы объяснимого и того, что мы с готовностью признаем источником новых возможностей.