– Понимаешь, Коля, нож со стола он схватил сгоряча! Но не хотел он никому зла! А Волков поступил правильно. Зачем делать из мухи слона?
Дней через пятнадцать возвращающегося с работы пешком Байрамова догнал запыхавшийся Мурат.
– Спасибо, что вы меня поняли. – Он протянул секретарю свёрток. – А это – от Волкова, я сейчас от него, послушал, как вы меня выручали. Отец мой передаёт вам спасибо и велел просить у вас прощения. Жена также просила передать спасибо. Простите меня, пожалуйста! Я сегодня вышел на работу в колхоз, и говорят, что неплохо у меня получается. Я ведь деревенский, дело сельское хорошо знаю.
Два года спустя Мурат переехал с семьёй в другие края. Он устроился хорошо и трудится там на славу. Бывая в родных местах, встречается с Рябинчуком, который уже сам за это время стал майором милиции, и через него передаёт привет и Газизу Байрамову. А в свёртке, переданном майором Волковым, тогда оказалась ручка ножа, который Байрамов отнял у Мурата. Оказывается, тот передал её на память через Мурата Газизу Байрамову, как бы с намёком.
Хотя и прошли многие годы после тех событий, встречая уже седовласого пенсионера подполковника милиции в отставке Волкова в районном центре, Газиз Байрамов приветствует его от всего сердца и рассказывает ему пару уфимских анекдотов про современную полицию, слушая которые бывший милиционер смеётся от души, светлея лицом.
При встрече с майором полиции Рябинчуком бывший партийный секретарь Газиз Байрамов непременно потихоньку прокричит: «Халимуллыч, спасите!» – и они громко смеются, вспоминая события давно минувших лет, и оба отводят душу.
– Чего же ты противишься? Всё равно свалю! – С этими словами бабушка Асия ударила давно не точенным топором по чёрной ольхе, называемой в народе «кара ерек».
А высокое и сухое дерево, как бы стараясь не поддаваться, засыпало женщину мелкими ветвями и шишками. Даже росшие рядом большие ольхи, словно в знак солидарности, тоже сыпали на голову бабушке свои шишки.
– Будет семьдесят шестая жердь, если до дома дотащу! – Старуха весело улыбнулась. – Если до снегопада ещё двадцать четыре жердинки приволоку во двор, то точно смогу зимовать в тепле.
Перешагнувшая за шестьдесят лет, вышедшая замуж после войны и по разным причинам оставшаяся вдовой, как миллионы советских женщин, бабушка Асия живёт одна, не жалуясь на жизнь. Вот и сейчас она, вытирая с не лишённого миловидности лица пот и закусывая тоненькие губы, дыша прерывисто, машет оставшимся в наследство от мужа старым топором. А тот, не попадая дважды в одно и то же место, усложняет и без того тяжёлую, неженскую работу – рубить дрова.
Стараясь подавить кашель и закрывая рот варежкой, пожилая женщина с остервенением продолжает наносить удары по дереву.
О! Вот она, очередная жердь, на земле! Только, падая, она сломала кончик, из-за чего стала намного короче.
– Как назло, и жердь ломается! – Бабушка Асия начинала сердиться. – Этот конец придётся взять в другую руку. А топор надобно спрятать!
Вот так, общаясь сама с собой, пожилая женщина взвалила на плечо длинную жердь, более четырёх метров и, склонив и без того сутулую спину, вышла с болотистого места возле сельского кладбища и зашагала домой.
– Ой-ой, что это за камень ещё? Его же утром не было! – заговорила она, споткнувшись о камушек. – Вот уже который день меня преследуют беды. Вчера упала с лестницы сарая, а сегодня ударилась левой ногой о камень…
Тут она начала думать о нелёгкой своей жизни. Вдобавок ко всему в соседний с её хибаркой колхозный дом из добротной ели, пустующий уже несколько лет, оказывается, въезжает новый парторг из райцентра. Говорят, он очень строгий, не вышел ростом да весом, но заставляет плясать дородного стокилограммового председателя колхоза под свою дудку. Говорят ещё, что он заставляет отвезти на склад доставленный на автомашине зернофураж колхоза, предназначенный для домашнего хозяйства председателя. А в хозяйстве том десятки овец и свиней. И велел уволочь на тракторе колхозное сено в скирдах, направленное с поля для коров председателя колхоза, обратно на ферму.
– Если этот человек такого крутого нрава, такого зловредного председателя колхоза замучил, то увидит меня с этими дровами – и мне конец! – подытожила со вздохом пожилая женщина.
Тут её губы задрожали и из глаз полились слёзы.
Изрядно уставшая бабушка Асия донесла жердь до двора и как дорогую вещь приставила туда, где были уложены доставленные из леса запасы дров. Между делом ей было слышно, как, гремя мебелью и другой домашней утварью, таскают пожитки внутрь соседнего дома. Во дворе крутились две маленькие девочки, и женщина, наверное жена парторга, там же занималась своими делами. Девочки были лет трёх-четырёх, в красивых разноцветных платьях.
Напуганные колхозниками, носившими домашнюю утварь, куры бабушки Асии, кудахча, забрались на крышу сарая.