Вола вздохнула, но пошла за ним. Питер поворошил тлеющие угли и добавил растопки. Вола принесла деревянный протез. Он почему-то уменьшился, так показалось Питеру. Кожаные крепления походили на ремешки, удерживавшие кисти рук и ступни марионеток.
— Всё в порядке? — спросил он.
— В полном. — Вола положила деревянную ногу в огонь, и оба смотрели, пока она не занялась пламенем.
Вола ушла от камина первой.
Какой плавной стала её походка с новым протезом, подумал Питер. Даже и не догадаешься. Он придвинул к камину защитный экран. Когда она вернётся домой, в камине не останется ничего, кроме горстки золы.
— С остальными двумя условиями тоже порядок? Выдержите? — спросил он, хромая вслед за ней на кухню.
— Это мы выясним в библиотеке. Кстати, я уже загрузила трактор.
— Трактор?
— А как ещё, по-твоему, мы отвезём в город двадцать марионеток?
— Мы поедем в библиотеку на тракторе?
— Мы поедем в библиотеку на тракторе. Если, конечно, у тебя нет ковра-самолёта, о котором ты забыл мне сообщить. И нам скоро пора выходить, чтобы успеть на автобус, так что… Ты готов?
— Да. Я взял всё, что мне нужно.
— Э-э-э… не совсем. — Она пошарила за дверью и достала из угла вещь, при виде которой Питер онемел.
— Ты знаешь, что это такое, правда же?
Бейсбольная бита была идеально гладкой, такой прочной и такой удобной, что, пока он взвешивал её в руке, сам мир, казалось, замедлил ход.
— Вы её сделали! Но мне не нужна…
— Нужна. Думаю, что там, куда ты идёшь, она тебе пригодится. Зачем — сам разберёшься.
Питеру отчаянно хотелось вернуть ей биту. Но Вола вырезáла её всю ночь и теперь явно гордилась собой. Может, и правда ему пора снова заиметь собственную биту. Балансируя на костылях, он сделал очень медленный, словно в замедленном кадре, замах.
И опять нахлынуло плохое воспоминание, второе.
Ему семь лет, и он в гневе. Ярость, которую он не умеет обуздать. Нарастающий страх перед этой яростью. Мамин голубой хрустальный шар, который он битой сбивает с подставки, и шар разлетается на миллион осколков. Её слёзы: «Ты должен научиться укрощать свой норов. Не будь как он». Её окровавленные пальцы, извлекающие из белых роз голубые стеклянные кинжалы. Его стыд, когда он смотрит, как она садится за руль и уезжает.
Он сунул биту в рюкзак. Она легла так, как будто там всегда было её место. Какое коварство.
Питер поднял рюкзак, взвалил на спину. Заметил на полу газету с той самой статьёй. Взял её в руки и скользнул взглядом по дате.
Он рухнул на стул и скорчился, как будто от удара ногой в живот.
— Что?
— Он знал. — Питер передвинул к ней по столу газетный листок. — Он
Ладони у Питера горели. Он посмотрел на них и увидел, что они крепко сжаты в кулаки. Он разжал их усилием воли.
— Как он мог?!
Вола подошла и внимательно посмотрела на него.
— Мне жаль, — сказала она. — Это очень, очень плохо.
Он стиснул челюсти с такой силой, что показалось: сейчас расколются зубы. И, опять усилием воли, заставил себя открыть рот:
— Как можно было так поступить?
— Я знаю, что ты злишься…
Кулаки Питера снова сжались, ногти впились в натруженные ладони. Он зажал руки между колен.
— Нет. Я вам сказал. Я никогда не злюсь. Я не такой, как он. И не буду таким.
Вола села напротив.
— Да. Понимаю. Теперь — понимаю. Но, боюсь, не получится. Ты человек, а люди испытывают гнев.
— Только не я. Это слишком опасно.
Вола откинула голову и опять издала свой пугающий не то смех, не то лай.
— А чувства вообще опасны, представь себе! Любовь, надежда… Да, вот именно, надежда! Опасно, видите ли! Нет уж, от чувств никуда не деться. Зверь по имени гнев живёт в каждом из нас. Можно его заставить служить нам: гнев на зло превращает его в добро, гнев на несправедливость превращает её в справедливость. Но сначала каждый должен сам разобраться, как направить свой гнев в нужное русло.
Питер почувствовал, что его проводка задымилась и начала пощёлкивать.
— Один раз, хотя бы один-единственный раз можно не заявлять мне, что я должен сам разобраться? Один раз в жизни можно помочь человеку? Я ухожу, а вы тут остаётесь со всей этой… — он махнул рукой в сторону карточек над столом, — со всей этой мудростью. Что с вами случится, если вы мне на прощание хоть что-то посоветуете?
— Что ты хочешь? Чтобы я выдала тебе на дорожку карточку философского бинго? Типа «если учуял в лесу запах мёда — беги, медведь близко»?
— Вроде того. Только по-настоящему.
— Ну, если по-настоящему, то у меня нет никаких волшебных путеводных нитей. Это твой путь, не мой. Но, раз уж ты об этом заговорил, у меня и правда есть для тебя карточка.
Она сорвала со стены карточку и вручила ему.
— Но она пустая.
— Это пока. В таком долгом походе ты наверняка найдёшь, чем её заполнить. Запишешь туда истину о самом себе, которую сам же и откроешь.
