Палач провел рукой по своим синим одеждам. И камзол, и плащ уже достаточно подсохли. И, кажется, ему удалось отстирать все пятна крови. Недаром же он несколько ночных часов провел на берегу запруды, где замочил, а потом долго стирал каждую вещь в отдельности. Он еще долго колебался, стоит ли ему появляться в городе, для которого сегодняшний день стал большим и радостным праздником в связи с прибытием императора.
Но на каждом празднике бывают моменты, когда веселье подвыпивших людей превращается в ссоры и даже драки. Не дай бог это случится. Но если случится, не спросит ли потом бюргермейстер, где был палач, который одним своим присутствием может остановить любое нарушение порядка в его славном городе.
Гудо набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул. Сначала медленно, а затем постепенно ускоряя шаг, он двинулся к городским воротам. Он прошел по дороге, усыпанной начавшими увядать цветами и венками, и, не взглянув на стражу, направился к Ратуше. Не пройдя и ста шагов вдоль улицы, палач был вынужден прижаться к стене дома. По улице вскачь неслись богато одетые всадники. Они так спешили, что готовы были сбить с ног всякого, кто не успел уступить им дорогу. За всадниками прогромыхали рыцари и потянулись крытые повозки, из которых доносились пьяные женские голоса и смех. Им вторили такие же мужские голоса. Слышались скабрезные шутки и звонкие поцелуи. А из одной повозки доносился томный женский голос, часто прерываемый вздохами сладострастия:
– О-о-о! Да, да… Ищите эту блоху. Ниже, ниже груди. Ах-ах! Барон, вы подарите мне золотую блохоловку?[61]
Гудо пожал плечами и пошел дальше, к Ратушной площади. Пропустив едва ли не бегущий отряд лучников, палач удивился пустынным улицам и закрытым окнам. Обиженный город не провожал своего императора.
Ближе к Ратушной площади Гудо увидел несколько открытых повозок, на которых вповалку лежали пьяные господа, а на их телах восседали не менее пьяные слуги. Многие из них все еще дожевывали то, что схватили с господских столов, и наспех запивали куски вином и пивом прямо из кувшинов.
Палач хмуро посмотрел на это пьяное прощание и взглянул на небо. Ничего не изменилось: ласковое солнце, пронзительная лазурь и стремительный полет птиц.
Гудо опустил глаза, и ему показалось, что в глухой проулок шагнул его помощник Патрик. Чтобы проверить себя, палач бросился туда.
В этом узком месте, над которым почти срослись крыши, он увидел лежащего на земле господина в дорогих одеждах и стоящих возле него Патрика и могильщика Ешко. Помощник держал за руки могильщика и что-то горячо ему шептал. Ешко с гневом освободил свои руки и зарычал:
– Ты тоже не Божья овечка. И если ты забылся, то я кровью омою твою память.
Патрик повысил голос:
– Только не сегодня. У тебя будет время и возможность.
– А у тебя их не будет! – зло воскликнул могильщик и замахнулся.
Но тут Ешко увидел палача и вместо удара погладил Патрика по его волнистым волосам. Затем он опустил голову и проскользнул мимо Гудо, став едва не вдвое меньше ростом.
– Что это было? – спросил Гудо у помощника.
Патрик рассмеялся:
– Да так, не поделили одну вдовушку.
– А это кто? – палач указал на валяющегося благородного господина.
– Не знаю. Видно, зашел помочиться. Ну и свалился.
– Ладно, брось его в повозку.
Гудо придержал одну из них и дождался, пока она не приняла мертвецки пьяного человека из свиты императора.
– Веселенький получился праздник, – грустно произнес палач и, бросив взгляд через площадь, увидел на ступенях Ратуши бюргермейстера. Тот стоял сгорбившись, а над ним нависал тощий старик в поношенной сутане священника.
– Пойдем, может какие-то приказы будут, – велел палач, и Патрик послушно поплелся за ним.
– А, Гудо… – устало произнес Венцель Марцел и, указав на господина в синих одеждах, сообщил священнику:
– Это наш городской палач. А тот юноша – его помощник.
– Палач – это сейчас то, что нужно, – хрипло промолвил священник и внимательно осмотрел огромное тело Гудо. – У нас скоро будет много работы. Очень много.
– Гудо, это отец Марцио. Он из святой инквизиции[62]. Император оставил его в нашем городе. Святой отец может оказать помощь в надвигающейся беде. О Господи, прости нас грешных…
Венцель Марцел несколько раз перекрестился и уставился в небо. Оно по-прежнему было безмятежным.
– О какой беде говорит бюргермейстер? – Гудо почему-то сразу заговорил со святым отцом. Бюргермейстер даже не обратил на это внимания.
– Кара Божья постигла грешную землю. Черная чума глотает людей и выплевывает зловонными лепешками гниющего мяса. Бег этого чудовища стремителен. Его невозможно остановить. Еще день-два, и это проклятие покроет ваши земли. Покроет, если не принять жесточайших мер. А еще необходимо уже сейчас вознести наши покаянные молитвы и церковными шествиями опрокинуть это исчадие ада. Почему до сих пор молчат колокола?
– Да, да. Я скажу отцу Вельгусу, – растерянно пробормотал бюргермейстер.
