- Если хочешь стать моим другом, то научись хотя бы играть на виолончели, - ультимативно проговорила она.
- Я умею петь и танцевать, - спокойно дёрнул плечом я. - И мне этого достаточно.
- Правда? - злобно усмехнулась Сая, поднимая смычок. - Покажи. А я буду тебе аккомпанировать. Пой что угодно. Я подстроюсь.
Настроения не было. Поэтому я просто продолжал спокойно на неё смотреть.
- Что? Не можешь? - спросила она с улыбкой собственного превосходства. - Вот что. Если ты не будешь меня слушаться, то живо вернёшься туда, откуда тебя вытащили.
Но я не мог сломаться ещё больше, чем был уже сломан этой странной любовью, и во мне вскипело искреннее отчаяние, маска невозмутимости слетела с моего лица, я гневно скривился, сжал кулаки и процедил сквозь зубы с той черной ненавистью, на какую был способен:
- Хорошо, смотри внимательно. Я буду стараться, делать всё, что ты захочешь. Я стану тебе, кем прикажешь - лакеем, музыкантом, рабом, ведь так мне полагается говорить, раз меня купили, как игрушку?
Она посмотрела на меня, будто впервые увидела. Я тяжело дышал, стоя прямо и гордо вздёрнув подбородок. Меньше всего я ожидал победы в этой перепалке, но все же победил.
Она прижала руки к своей груди и смотрела, широко распахнув черные глаза. Ее брови сдвинулись, голос дрожал, когда она спросила:
- К-купили?
И её открытый теплый, полный недоумения, взгляд будил во мне острую боль, прокалывая мою каменную броню насквозь, вызывая ответную нежность удивительной силы.
- Не смотри на меня так! - прорычал я, отворачиваясь, чтобы скрыть ненавистные слёзы досады. Я услышал звук стремительных шагов, шорох платья. Она осторожно коснулась моих плеч, и я сжался.
"Беги", - кричал внутренний голос, но я стоял на месте, как соляной столп, как проклятый или очарованный василиском.
Спустя секунду, она ласково обнимала меня, и ее рука гладила меня по всегда растрепанным кудрям.
- Прости пожалуйста, - прошептала она. - Я ничего не знала.
Это почти причиняло боль - ее запах, тепло рук, голос. И та часть меня, что сражалась с любовью, оказалась навсегда повержена.
- Я не способна утешать. И, вообще, многое чуждо мне, что нормально для иных людей, - бормотала она задумчиво. - Когда я плачу, Джоуль крепко обнимает меня и говорит, что всё будет замечательно. Он лжет, но я чувствую его желание утешить и подчиняюсь. На самом деле, все не будет замечательно, и мир этот ненавистен мне. Ведь, кроме того, что здесь можно купить разумное, чувствующее существо и почитать сие за норму, он полнится и прочими мерзкими вещами, - сказав это, она остановилась, точно боялась высказать слишком много. - Что ты сейчас чувствуешь?
В противоположной стене я увидел зеркало и наше отражение. Её руки, обвивающие меня, темноволосая, прекрасная головка, словно цветок, склонившийся надо мной. А рядом, у стекла, розовая роза, которую Сая терпеть не могла, но зачем-то поставила в вазу.
- Мне больно, - вдруг тихо ответил я.
После этого неделю валялся с высокой температурой. Мне хотелось умереть.
Но мой организм наделен талантом настоящей живучести, столь же упрям лишь мой характер. Я решил стоически ждать, когда эта любовь пройдет сама. Меня всегда учили, что она проходит и всерьез ей могут верить лишь простаки и глупцы.
Запись 30 августа 1862 года
Пролетело время до лета, мне исполнилось двенадцать, и мое чувство трансформировалось. Оно не стало слабее, но напротив росло, пускалось в планы, помыслы, поведение, как корни дерева, разрастающиеся в почве. Казалось странным, что никто не замечает этого безумия. Но то заслуга моей каменной физиономии, с которой я старался всегда ходить, чтобы не выказывать своих мучений. Они были вполне себе физические в противовес эфемерными бредням поэтов. От бессонниц болела голова, я стал страдать отсутствием аппетита, сделался нервным, у меня появились мигрени. И ничего романтического при этом я не испытывал. Мне бы обнять ее покрепче, прильнуть к губам, а дальше трава не расти. Никаких "навсегда" или "я отдам за вас жизнь, прекрасная леди". Я желал ее, ничего больше, и это казалось мелким, абсурдным мне самому.
Я немного вытянулся, стал считать себя взрослее. Больше Сая не грозилась, что будет жаловаться Джоулю и попросит его выгнать меня. Последний же был очень рад нашей дружбе.
До этого я замечал, что прислуга непонятно относится к Сае. Она боится её и почти никто из этих людей никогда не смотрит ей в глаза. Я приписывал это почтению работников, хотя оно и казалось странным. Обращаться к Эмилю с расспросами не хотелось, и я расхрабрился поговорить об этом с дворецким.
- Юноша, - сказал он покровительственным и в то же время скорбным тоном, - мы все рады, что вы поладили с госпожой Саей и очень не хотели бы, чтобы с вами что-то случилось. Я ни в коем случае не считаю, будто прислуга боится ее. Женщины завистливы и глупы. Среди них наша юная хозяйка выгодно выделяется, и те смущаются и остерегаются её превосходства.
Он говорил убедительно и спокойно, но на сердце мне было тревожно.