Лучше бы ударила. Лучше бы прокляла. Этим поцелуем она сказала, что прекрасно догадывалась о моей привязанности и нарочно игнорировала. Всё то время, что я смотрел на нее, все те слова, что говорил ей - она лишь делала вид, что не замечает, дабы сохранить на своих местах положение дел, удобное для нее. Это был не поцелуй, а укус кобры. Она показала, что многим заплатит за ее неведение. Она так желает, и точка.
Отпустив меня, Сая, рыдая, сделала шаг назад и склонила голову. Всякие силы и понимание происходящего оставило меня.
"Ты не хочешь видеть...", - подумал я, силясь поймать ее ускользающий взор и чувствуя, как с угла правого глаза катится слеза.
"Что я, вообще, для тебя значу?"
Мне казалось - я сделался непроницаем. Мне казалось - я привык к ее жестокости. Мне лишь казалось...
- Дай мне день, - шептала она прерывисто, избегая моего прямого взгляда. - Попрощаться с моей жизнью. Дай мне день сомневаться и быть благодарной. А если нет... я закричу.
Я обронил с поразившем меня самого спокойствием в голосе:
- Но они убьют меня, если поймают.
Сая молчала, обнимая себя руками.
С тем же успехом она могла приставить к моему лбу пистолет.
- Если таково твое желание, - прошептал я, повернулся к ней спиной, чтобы уйти.
"Какую цену ты готова платить за счастье и лживый покой неволи? Похоже, я вхожу в перечень расплат... Я не друг, я не брат, я так и остался для тебя тем мальчиком у фонтана, который упрямо не хочет делать так, как ты велишь".
Я мог бы сказать ей (и очень хотел):
- Кричи.
И не сказал лишь потому, что знаю - она бы так и поступила. А я бы сбежал. На сей раз - навсегда. И это поставило бы много точек сразу в большом количестве судеб. Кроме того, наплевать Сае или нет, но я дал клятву быть рядом, а значит - буду, так уж просто я устроен.
Утром следующего дня мне удалось видеть Саю издалека. Она совершенно спокойно занималась хлопотами к вечеру юбилея. Лишь со двора помахала мне рукой, точно ничего не было. Я не ответил, и она тотчас же отвернулась. Сая деспотично выстраивала вокруг себя иллюзию покоя и неукоснительно требовала, чтобы все подыгрывали ей. Особенно, я.
"Ночью, - сказал себе я. - И, если что, на сей раз я позволю ей кричать, сколько вздумается. Лучше умереть, чем пасть ниже".
Еще до полудня Сая постучала ко мне в спальню. Она была бледна, и на губах ее застыла странная в своей ненатуральности улыбка.
- Я хочу мириться. Мысль о размолвке с тобой для меня невыносима, и тебе это известно, - заявила она. - Пошли на пикник.
Я не выказал удивления, молча, вышел вслед за ней. Она болтала о всякой чепухе, а я сохранял нейтральную тишину. С тех самых пор, полагаю, я, в принципе, много не разговаривал, ибо мне было всё предельно ясно. Если бы мог, с удовольствием перестал бы ее любить, но у меня ровным счетом ничего не изменилось. Я горел по-прежнему, это сводило меня с ума, и единственное, что оставалось возможным - молчание, спокойствие, невозмутимость.
Каждая ее улыбка в тот день казалась насмешкой. Но было видно, что Сае неуютно в моем молчании. А когда этому двуличному монстру неуютно, она принимается или убегать или менять происходящее в срочном порядке.
Она напоминала мне лисицу. Их все любят. Обаятельные, улыбчивые зверьки с пушистым хвостом и мехом - разве можно не умиляться их грации, хрупкости и обаянию? Я их ненавидел. Эти твари способны завести неопытного охотника к берлоге медведя. Они падальщицы, притворщицы, воровки. Одно из тех немногих живых существ, которые медленно убивают добычу, чтобы позабавиться.
Сая улыбалась. Она была прекрасна в тот день. Ее не устраивало то, что она причиняла мне боль, но так же ее не устраивал бы и тугой корсет. Она относилась к негативным эмоциям, как к физическим неудобствам. То есть - могла избегать и сердиться на человека за то, что тому больно. Как он смеет испытывать боль в присутствии Ее Высочества?
- Хаджи, я пытаюсь примириться, - пробурчала она смущенно, поднимая на меня глаза.
- Всё в порядке.
Я лгал, Сая это понимала, но просто в отместку и чтобы успокоить свою совесть подменой понятий она способна принять эти слова за чистую монету. И обязательно примет, предварительно для порядка поломавшись.
Она казалась мне некрасивой, ибо все ее помыслы стали открытой книгой, но я не мог заставить себя не любить ее. Я любовался очертанием ее губ и точеной шеи, блеском ее глаз. Я ненавидел себя и небо.
- Правда? - с надеждой спросила она. - Мне не хотелось причинять тебе боль. Ты мне очень дорог, Хаджи.
Ее слова ровным счетом ничего для меня не значили. Как конфетти - иногда яркие, красивые, завораживающе сочетаются цветами, но, в целом, они лишь мусор...
- Замечательно, - подыграл я запоздало без тени эмоций. - Не забудь о своем обещании. Ночью я оборву все твои надежды.
- Похоже, тебе это в радость, - пробурчала она, и я позволил себе усмешку. Наверное, в ней было что-то злое, на секунду в черных глазах Саи мелькнул стальной блеск. Она промолчала.