В кофейню они пришли за полчаса до полудня. Оливио заказал для Джамино кофе и пирожные, заплатив за него, несмотря на то, что хозяйка, узнав, что это брат Оливио, и его хотела угощать бесплатно. Но Оливио совесть не позволила так злоупотреблять благосклонностью сеньоры Боны. Помимо кофе он попросил у нее пару листов бумаги, перо и чернила. Поначалу хотел взять карандаш – отвык писать помногу, и опасался, что будет долго возиться, да еще и чернилами перемажется. Но потом решил, что такие вещи лучше записать как положено. Получив письменные принадлежности, начал быстро писать, излагая историю своих злоключений в Ийхос Дель Маре. И удивился, обнаружив, что все это уместилось на полстраницы. Впрочем, добавлять еще какие-то подробности не стал, и перешел уже к истории с кровавыми проклятиями. Ее он начал писать на другом листе, тоже опуская лишние подробности и больше упирая на роль Стансо Канелли во всем этом деле и на то, кем был и как себя вел Стансо, будучи курсантом в гардемаринской школе. Закончив и эту писанину, Оливио допил остывший кофе и задумался над тем, как бы это всё подписать. И надо ли подписывать вообще. Но потом решился, и внизу каждого листа четко, размашисто написал: «Записано собственноручно Оливио Вальяверде». И подписался как положено – семейной подписью, со всеми завитушками и прочим. Традиция в Фарталье была такая: у каждого знатного семейства не только свои гербы и печати, но и особенная подпись, общая для всех носителей фамилии, только имя отличается. Даже были знатоки, разбиравшиеся в этом вопросе и умевшие отличить настоящую подпись от поддельной. Оливио отлично знал, как выписывать эту подпись, и сейчас без ошибок ее воспроизвел, хотя последний раз ставил ее на своем прошении принять его в паладинский корпус, четыре года назад.
Джамино увидел подпись, и спросил серьезно:
– А я могу тоже написать? О том, как дон Вальяверде с мамой обращался? И так же подписать?
Оливио удивился, но виду не подал. Встал, подошел к стойке и попросил у сеньоры Боны еще один листок и еще по чашке кофе. Вернулся, положил бумагу перед Джамино и придвинул к нему чернильницу с пером:
– Думаю, можешь. Тебе уже ведь полных четырнадцать лет, значит, ты можешь свидетельствовать в суде под присягой. Так что твоя подпись уже имеет силу.
Джамино принялся писать крупным, полудетским почерком, так что Оливио не составляло труда прочитать его излияния, пусть даже и приходилось читать вверх ногами. Братец не особенно старался писать выразительно, просто перечислил случаи, когда сам видел у матери следы жестокого обращения, или когда дон Вальяверде в его присутствии подвергал ее словесным унижениям, а под конец – и то, как он выгнал их обоих, совершенно несправедливо обвинив донью Клариссу в измене. А потом старательно вырисовал фамильную подпись со своим именем. Сложил бумагу и положил перед Оливио:
– Ну вот. И пусть будет скандал. Мне уже всё равно, мама хочет разводиться, да и ты прав – пусть за свою честь те опасаются, кто бесчестно поступал.
Тут-то и явился журналист, оглядел кофейню и направился к их столику, потому как Оливио здесь был единственным паладином.
Журналист Пабло Ньета был молод, лет тридцати с небольшим, одевался со вкусом и с вызывающим щегольством, на поясе носил баселард, что говорило не столько о его дворянском происхождении, сколько о том, что ему частенько приходится защищать свою жизнь. А еще он имел красновато-коричневую кожу и замысловатые татуировки коренного жителя Мартиники, заморской территории Фартальи. И, насколько Оливио знал, славился как человек упертый, правдолюбивый и едкий. И он очень не любил ту часть фартальской знати, которая со спесью и презрением смотрела на потомков мартиниканских аборигенов, получивших дворянство не так давно. Не любил и не упускал случая им насолить. То, что надо.
– Приветствую, сеньор паладин, сеньорино, – Ньета снял шляпу, сделал легкий поклон и сел на свободный стул. Джамино склонил голову в простом приветствии, Оливио приложил два пальца к голове в малом паладинском салюте (без берета смотрелось странно, но не надевать же его сейчас только ради этого).
– Пабло Ньета, сеньоры, – представился журналист. – С кем имею честь?
– Паладин Оливио Альбино. Джамино Вальяверде, – представился Оливио сам и представил брата. – Вы, так понимаю, моим предложением заинтересовались, иначе б не пришли, сеньор Ньета.
– Само собой. Публика… публика любит скандалы среди знати, – усмехнулся журналист. – А я люблю с шумом кого-нибудь вывести на чистую воду. Вытащить на свет божий не просто грязное белье, как любят мои коллеги по ремеслу, но такое белье, от которого вонища поднимется до небес и все забегают, как крысы на пожаре, а по итогам этой беготни в мире чуток прибавится справедливости. Полагаю, у вас что-то подобное имеется, иначе бы вы ко мне и не обратились, а, сеньор паладин?
