Вот тут Джудо помрачнел. Отражая его настроение, огненный пикси в камине сменил цвет с ярко-красного на тускло-багровый, а сам паладин сказал:
– Дело это не на один день, Андреа. Придется мне хорошенько постараться, потому как там все грустно. Ну вот чтоб ты понимал, насколько, так я скажу, что это мне первый раз встретилась красивая женщина, которая меня вполне очевидно желает, но при этом боится при мне раздеться и распустить волосы.
– Ого, – протянул Педро и с удивлением уставился на него. – А почему?
– Потому что она была пятнадцать лет замужем за ревнивым жестокосердным козлом, который ее к тому же бил и унижал. У нее до сих пор следы побоев остались…
Паладины охнули, а Ринальдо недоверчиво спросил:
– То есть… как? Бил? Пятнадцать лет? И она не пожаловалась архонтисе Матери?
На это ответил не Манзони, а Теодоро:
– Есть такие… гады, которые умеют себе подчинять безо всякой магии. Ломают что-то в человеке, чтобы власть получить. И куражатся потом в свое удовольствие и безнаказанно. Когда я служил храмовником в Аламо, мы там накрыли тайную секту таких… Они ухитрились так вот себе подчинить больше сотни человек, и мужчин и женщин, и те в свою очередь своих домашних подвергали тому же, а люди заявить боялись.
Манзони грустно сказал:
– В случае с моей дамой там без сектантства обошлось, просто муж ей попался такой… говнюк. Самовлюбленное жестокое ничтожество, которому непременно надо за счет близких самоутверждаться.
Ринальдо пробежался по струнам, вызвав пару резких аккордов, и сердито сказал:
– В старые времена у нас в Чаматлане за подобное родичи женщины такого бы непременно сволокли на алтарь демона Маакатля и поочередно вырвали б ему язык, яйца и печень. Сейчас-то мы уж, слава Пяти богам, старым демонам давно не поклоняемся, но обычай все равно остался, только без алтарей и демонов, да и печень с яйцами никто не вырывает, вместо того лупят плетью с колючками агавы до бесчувствия.
– Хороший обычай, – сказал Теодоро. – Хоть и жестокий.
Тут в дверь постучали, Ринальдо отложил лютню, встал и открыл. В гостиную заглянул паладин Габриэль, дежуривший сегодня на входе в паладинское крыло:
– А, сеньор Манзони, вы тут. Там к вашему ученику родственник явился, требует встречи. Спесивый такой, аж тошно… Вы просили непременно вас о таком извещать.
Джудо легко вскочил с кресла:
– Спасибо, Габриэль. Иди найди Оливио, пусть идет в приемную. И скажи ему обязательно, что я неподалеку буду. Это важно, не забудь.
В приемной паладинского корпуса обстановка была простая, даже, можно сказать, аскетическая: выложенный разноцветной керамической плиткой пол, пара деревянных диванчиков, обитых черной кожей с тиснеными на ней акантами, люстра с тремя светошарами под потолком, портреты нескольких прославленных в прошлом паладинов. И всё.
Разодетый в пух и прах граф Вальяверде смотрелся в этой обстановке крайне неуместно и почему-то глупо. Как павлин в соколятне. И Оливио, едва войдя в приемную, это сразу почувствовал, и ему стало смешно, да так, что он еле сдержался.
Граф стоял посреди приемной, с презрением глядя на скромную обстановку, особенно на портреты, и не сразу заметил появление Оливио. А тот и не привлекал к себе его внимания, просто стоял почти у дверей во внутренний коридор, скрестив руки на груди, и молча ждал, когда же дон Вальяверде его заметит. И никаких особенных чувств Оливио при этом не испытывал, просто мрачное любопытство.
Наконец дон Вальяверде соизволил к нему повернуться, изобразить на лице милостивую улыбочку и подойти к нему поближе, разведя руки в приветственном жесте:
– Как я рад тебя видеть, сынок!!!
Оливио даже не моргнул.
– Кончились твои мытарства, мой дорогой Оливио, – продолжал слащаво вещать дон Вальяверде, однако руки опустил и ближе подходить не стал. Несмотря на то, что на губах его играла доброжелательная улыбка, серые глаза оставались холодными и жесткими, и внимательно смотрели на Оливио. Тот спокойно смотрел в ответ, более того, призвал силу и попробовал зацепить отцовский взгляд.
– Ты, сынок, проявил большую силу воли, прямо как истинный Вальяверде, и доказал, что достоин нашего имени. Так и быть, я тебе всё прощаю, и ты можешь вернуться домой. Так что давай, собирайся, и поедем в Вальядино. Больше тебе не придется жить в казарме, более того, я не стану требовать, чтобы ты вернулся в Ийхос Дель Маре, раз уж тебе так не хочется последовать семейной традиции и послужить в королевском флоте...
Еле Оливио сдержался, чтоб при этих словах не схватиться за лоб. Давно ему не приходилось слышать столько чуши сразу. Вместо этого он даже не шелохнулся, только сказал спокойным и холодным голосом:
– Вы, дон Вальяверде, не туда пришли о прощении говорить. Вам бы эти речи вещать в семейном склепе, у могильной плиты Оливио. Ведь вы же сами публично объявили его мертвым.
Дон Вальяверде запнулся, улыбка его дрогнула, но он ее удержал, правда, от этого усилия она сделалась еще более фальшивой, чем раньше. Он рассмеялся:
