— Да, ваш вопрос справедлив. Вы просили дать вам возможность выступить по радио. Разумеется, вы будете иметь такую возможность, но у нас здесь существуют определенные обычаи и правила. Все, что идет в эфир, предварительно должно хотя бы немного проверяться. Когда я с вами говорил по телефону, вы отвергли предложение предварительно записаться на магнитофонную пленку. Ну что ж, у вас есть право не доверять нам, мы хорошо знаем, как лучше склеить или вырезать пленку. — Эти слова вызвали веселое оживление в зале. — Но согласитесь, что за передачу по радио несем ответственность мы, хотя ни в коей мере не хотим диктовать вам, что нужно говорить. Мы только хотим узнать это заранее.
У Якуба от этой длинной речи едва не закружилась голова, но он признал, что в общем этот человек прав. Он только подумал: «И для этого вас тут должно быть тридцать человек, и для этого здесь должен быть Лойза…» Но Якуб не сказал ни слова, и человек продолжал:
— По телефону вы говорили, что вы старый коммунист и не согласны с тем, что происходит сегодня. Но, пан Пешек, мы здесь тоже в основном коммунисты. И также кое с чем не согласны. Могли бы вы поподробнее сказать нам: с чем не согласны вы?
Якуб с удовольствием посмеялся бы над этой прелестной формулировкой: «Мы здесь тоже в основном коммунисты», но на это уже не оставалось времени. Шпаги скрестились. Было ясно, что из этой ситуации выкрутиться нелегко, но говорить надо.
— Я скажу это просто. Мне не нравится, что вы клевещете на все, что мы сделали после Февраля, и что вы клевещете на Советский Союз.
Это было сказано столь кратко и четко, что большинству слушателей, к кому относилось это обвинение, стало ясно, что с этим деревенским стариком будет очень трудно завязать дискуссию о сложностях процесса возрождения[2]. К счастью, никакой такой дискуссии на сегодня не планировали.
Человек с приятным лицом проговорил после нескольких секунд молчания:
— Это все, пан Пешек?
— А что, разве этого мало?
— Ну, смотря как к этому подойти. Обвинение серьезное, но вам надо это доказать. Вы действительно уверены, что все обстоит так, а не иначе?
— А как может быть иначе?
В третьем ряду поднялась рука, раздался приятный голос:
— Не согласен с формулировкой! Это нечестно!.. Зачем пан Пешек будет здесь доказывать, что мы клевещем на все, что было сделано после Февраля? Он пришел сюда не для этого и наверняка к этому не готов. Давайте сделаем наоборот и будем говорить конкретнее. Пусть пан Пешек сначала расскажет нам о том, что с того Февраля сделал он сам. Он лично. Уж это он наверняка знает наизусть.
У Якуба неожиданно возникло чувство, что оба косогора, между которыми протекает ручей и на берегу которого стоит его дом, начали постепенно сближаться. У него нет привычки говорить о своих заслугах и даже вообще вспоминать о них. Да и какие это заслуги! К чему его хотят подвести? Почему он должен упорно раздумывать, как при игре в шахматы? Он же хотел высказать от сердца…
Молодой человек в первом ряду выкрикнул:
— Согласен! Кто за это предложение, пусть поднимет руку!
Над головами поднялся лес рук.
Якуб хотел сказать: «А меня не спросите?» Но вовремя понял, что они могли бы расценить это как проявление страха. Он понял, что они специально старались подвести его к этому, и прочитал на их лицах вопрос: струсит или нет?
Под впечатлением этой мысли он сказал:
— Я лично никаких заслуг не имею…
В зале раздался смех, сквозь который Якуб услышал, как молодой человек, представившийся Фулином, сказал:
— Но вас же не просят рассказывать о ваших заслугах…
Первый удар дубинкой. У Якуба потемнело в глазах. Он понял, что таких дубинок у них припасено много. И как раз поэтому он не должен дрогнуть! Стараясь держаться как можно спокойнее, он посмотрел на молодого человека и потом, когда стало тише, сказал:
— А не могли бы вы, молодой человек, быть немножечко любезнее и позволить мне закончить свою мысль?
Молодой человек встал и проговорил, так почтительно склонив голову, что не было бы стыдно даже английскому дипломату:
— Простите, пан Пешек. Договорите, пожалуйста, свою мысль.
Потрясающий театр! Якуб на мгновение даже сбился.
«Я не ждал, что меня встретят с распростертыми объятиями. Я предполагал, что если уж до этого дойдет, то будем дискутировать — возможно, бурно, с употреблением соответствующих выражений. Но это в том случае, если речь пойдет о деле. А они только забавляются. Не могу же я ошибаться. Они все это считают развлечением. Откуда у них такая уверенность, что все на их стороне? Пойму ли я это? Дадут ли они мне возможность это понять?»
— Спасибо, — сказал он сухо и продолжал: — Я лично не имею заслуг, но если говорить о том, что проделано с Февраля, то надо говорить и о них.
«Боже мой, где я? Вот там на меня смотрит Ярослав, сын Алоиса, известный редактор. Неужели он не знает об этих заслугах? Десять лет его статьи начинались словами: «Снова гигантский успех социализма». Да разговариваем ли мы вообще теперь на одном языке?»
Не успел он продолжить, как из зала раздался голос:
