«Макар хороший человек. Он добрый, умный, он идеален для создания семьи. Но он не мой. Не могу себя заставить, а я заставляю», — Милана не могла отбросить вопрос бывшего. Они были вместе пять лет, а это уже срок, когда углы подточены, скелеты в шкафах упорядочены и быт налажен. Им на самом деле было хорошо вместе, они идеально друг другу подходили: она поддерживала его словом в трудную ему минуту, он создавал уют и комфорт для нее, она не боялась с ним дурачится, он — быть мягким и в чувствах беззащитным. У обоих было замечательное чувство юмора, на одной волне с понятными друг другу оттенками сарказма и подколов. Друзья прозвали их «парочка М&М» — Макар и Милана.
Она сообщила о своем намерение расстаться за пару недель как уехать на дачу. Конечно, было бы легче в последний день сказать: «А теперь, дружочек — adieu! — живите как хотите, а я от вас ухожу». Но невозможно оставить родного человека (а за пять лет Макар стал очень родным) справляться с сердечным вопросом наедине с собой. Она-то все для себя определила, а он же даже и не знал о ее желании уйти. Поэтому, она приняла решения пройти эту дорогу с ним вдвоем — все слезы и фонтан критики делить с ним пополам. Но фонтана не было. Было очень сложно, очень больно, но Макар был слишком адекватным для устройства сцен и бросания на стены.
Она уехала, но общение они поддерживают каждый день. В последствии, Макар сказал: «Знаешь, я не думаю, что ты устала от меня. Ты в целом устала от жизни, что у тебя была. Работа, дом, быт. Тебе нужна перезагрузка. Мне кажется, у нас все будет хорошо». Услышав это, Милана сильно разозлилась — похоже он не воспринял ее слова об уходе в серьез. То есть, с ним еще не покончено, ее просто вывели погулять на более длинном поводке. А раз не покончено, значит она не свободно. Но она не хочет быть с ним, при всем его самом лучшем — не хочет. Чего она хочет — не знает, но точно знает, что не его. Обидно? Очень. Не справедливо? Безусловно.
Но сказать ему в лицо: «Макар, я не люблю тебя, я не хочу быть с тобой» она не может. Язык не поворачивается, он слишком свой родной, чтобы его обидеть, и слишком не ее, чтобы принять свое молчание как факт. Она пыталась вспомнить какие же слова она говорила, когда уходила. Ведь он понял ее намерения уйти, и все было определено. Но что же тогда она сказала, что он смог повернуть решение в свою пользу. Она не помнит. Что делать тогда? Ничего.
Догорала последняя листва, когда ее мысли о Макаре были прерваны знакомым и уже ожидаемым металлическим «я тут». Подходя к калитке, Милана заканчивала свои рассуждения, тем, что в целом она никому ничем не обязана — ни Макару ни Жерому, так как одному, в какой не было форме, она уже все сказала, а другому — она может просто не открыть калитку тем самым завершив все, что еще не началось.
— О, мне приятно знать, что вы ждали меня, Милана! — первое, что сказал Жером при появлении девушки на горизонте. Он был в прекрасном настроении, ему нравилась немного поддергивать ее самоуверенность, и каждый раз делая это, он немного кривил улыбку в сторону.
— По какому признаку вы определили, что я ждала вас?
— У вас сегодня красивая прическа, да и вид у вас более мягкий и обаятельный.
— Знаете шутку: «У тебя новая прическа? — Нет, я просто помыла голову». Так вот, это мой случай, не берите это на свой счет.
— А Милана все так же не сдает оборонительные позиции. Ну ладно. Простим ей это. Вы меня впустите, или я должен применить канистру вход?
Милана заулыбалась, и он это видел. Как говорил Остап Бендер «Лед тронулся, господа присяжные», подумал Жером. Она открыла замок на калитке и впустила гостя.
— Как ваша табакерка сегодня?
— Последняя куча догорает. Жду не дождусь. Кстати, вы сейчас пропахнете табакеркой, — предупредила Милана.
— Один мой знакомы кот, Леопольдом зовут, говорил: «Неприятность эту мы переживем», — улыбнулся Жером.
— В вашем французском детстве был кот Леопольд? Серьезно?
— Так-так, я вам все-таки интересен, — он посмотрел на нее самодовольным выражением лица, чуть скривив губы в сторону. Девушка ответила ему ядовитым, хотя уже и веселым взглядом. Его манера подчеркивать ее оборонительные промахи стала ей нравиться; ощущение, что они играют в невидимый футбол, где ее промах — балл ему, ее отражение — балл ей. — У меня отец француз, он когда-то еще работал с Советским Союзом, а после встретил маму и перебрался сюда. Так что в моем французском детстве больше кота Леопольда, чем Астерикса.
На минуту воцарилась пауза. Милана отвела глаза в сторону листвы, Жером же наблюдал за ее действиями.
— Вы мне тогда не ответили, — он первый нарушил тишину.
— Что именно?
— Вы живете тут одна?
Ну вот опять, ощущение, что надо оправдываться, или объяснять почему-что-как. Зачем он задает эти провокационные вопросы? Хотя, понятно же зачем. На лице Миланы отобразились все ее секундные размышления: и недовольство, и боль, и критика, и пофигизм.
— Да, одна.
— Вы так долго подбирали слова, что мне казалось последует более развернутый ответ.
