При каждом его следующем вопросе, в голове крутились только обидные реплики, типа: «Нихера я не делаю, сижу на жопе ровно», но сочувствие «он же не виноват в моем гневе» пыталось притупить углы беспощадного убийства абонента.
— Ничего, отдыхаю. Читаю книгу.
— Это хорошо. У меня сегодня сумасшедший день. Просто сумасшедший. Я еще вечером позвоню, расскажу, ок?
«НЕЕЕЕЕЕТ», а еще воображение в ее голове добавило лицо Джерарда Батлера из «300 спартанцев» с фразой «за Спарту!».
— Ок, — ну почему то, что хочется сказать, принимает каким-то виртуозным образом форму того, что кто-то хочет услышать, — Пока.
— Пока, зайка.
Злость на Макара победило всех розовых единорогов, которые пришли от Жерома. Для него до конца дня не осталось места.
Утро следующего дня не заладилось сразу: кофе сбежал, залив всю плиту; Милана наступила на кошкин корм, кошка запрыгнула на стол и прошлась по остывшей плите с кофе, на лапках разнесла кофеинки по ковру. В общем — трагедия. Милана бесилась, сгорала внутри, но пыталась держаться. Но случилось фатальное — позвонил Макар. Почему Макар? Почему сейчас?
— Приветик!
— Привет, я не хочу сейчас говорить, после, — пыталась обрубить Милана.
— А что такое? Что случилось? Помочь надо? Может мне приехать?
— Не надо приезжать! Просто не надо приезжать! И звонить не надо! И вообще — что ты хочешь от меня? Мы же расстались?! Я не знаю, что ты себе на воображал, но мы расстались, слышишь? Хватит мне звонить каждый день, хватит мне звонить каждый час. Я не люблю тебя! Я не хочу тебя слышать! Я не котик тебе, не зайчик. Оставь меня в покое! — голос девушки дрожал, местами истерический подъем звука выходил на фальцет. Дальше был просто белый шум, дополненный всхлипываниями и съеданиями половины звуков. Милана больше не слышала, что говорит. Она на автомате выключила телефон и кинула в сторону.
Сколько просидела она на кухне на полу, трудно сказать. Голова наполнялась свинцом, слезы уже не катились, но глаза опухли и резали бритвой, что смотреть было трудно. Она ничего не чувствовала, не слышала. Голова упала на плечо сама собой, когда она открыла глаза, она увидела рассыпанный корм и кошку, которая собирала его в свой животик.
Что же она сделала? Она не просто нахамила родному человеку, она убила его словам, наповал. Он не успел сгруппироваться, он не ожидал лавину ненависти; его добродушное отношение было голым перед ней, уязвимым, и она направила всю свою ярость на самые мягкие и ранимые материи. Она это понимала. Она понимала уже тогда, когда стала «убивать», но закрыть свой рот, остановить все это — больше было не возможным. Злость, которую она так долго гасила, оказывается просто в ней копилась, а потом вылезла как лава, уничтожив все добрые, живые, человеческие отношения. Но уже было поздно. Все убито.
Так прошел еще один день. И начался следующий.
И начался он в постели в четыре утра. Всю ночь Милана крутилась и вертелась. Голова раскалывалась на части, аспирин отвечал: «Ну, голубушка, дальше я бессилен». Когда она открывала глаза и смотрела в потолок, ей казалась, что плита медленно спускается на нее, что она давлением припечатывает ее к кровати, что тело слишком парализовано, чтобы сопротивляться. Да и надо ли?
В четыре утро на телефон пришло рекламное сообщение. Милана на автомате стала просматривать акции и супер цены. Потом она включила первый попавшийся фильм из «топ 100 комедий», посмотрела первые 20 минут и выключила. Но сна уже не было, как покоя. Девушка пошла на кухню, стала убирать вчерашнее поражение: присохший кофе и остатки корма.
Примерно в шесть утра она вышла на террасу с кружкой горячего чая, села на скамейку и уставилась в пустоту. Мыслей не было. Тела работала на автопилоте. Стало холодно, озноб бил по всем клеткам. Милана спрятала лица в куртку, легла на скамейку, и не заметила, как уснула.
Разбудил девушку гром. Когда она открыла глаза, солнце стояла в зените, туч не было, но гром продолжал бить все громче и громче. Через несколько минут, Милана поняла, что звук доноситься от забора. Она медленно встала и пошла по направлению к калитке, откуда, через проем, выглядывало счастливое лицо Жерома. Но как только она подошла, его лицо исказилось в гримасе ужаса и недоумения. Перед ним стаяла не милая стеснительная стерва, а изнеможенное существо. Волосы торчали в разные стороны, глаза были опухшие и красные, цвет лица бледнее, чем у мертвеца. Милана же не испытывала не радости не грусти от пришельца, она смотрела сквозь него, не видя его широко раскрытых глаз, и если б он не заговорил первым, она бы продолжала бы стоять не подвижно.
— Где ключ от калитки? — спросил Жером.
— В доме.
— Впустите меня?
Милана на автомате пошла в дом, на автомате открыла калитку. Жером перехватил ключ, который девушка даже не думала достать из замка.
Жером остановил ее держа за плечи, и пытаясь найти в лице признаки знакомых черт.
— Мне вас отнести, или вы сможете дойти сами?
— Дойду.
