«Девочками» называл всех учительниц, пришедших вместе с ним из института в новую школу, только что открывшуюся на рабочей окраине, директор школы — их любимый Коля, а для учеников — Николай Сергеевич. Таких уже осталось всего несколько, одна за другой «девочки» приходили к этому своеобразному юбилею, за которым «светила» только пенсия, для одних — долгожданная, когда можно будет полностью отдаться дачному участку, а для других — жуткая, как смерть с косой.
По единодушному мнению женского пола, Коля был в школе единственным мужчиной. Военрук, учитель труда и учитель физкультуры в мужчинах не числились, так как на «девочек» внимания не обращали абсолютно, как будто состояли в каком-то своём мужском заговоре, — хотя очень даже по-мужски, каждый день, «на троих», распивали бутылочку, — и (об этом с ужасом недавно узнала Лидия Михайловна от своего сына) иногда приглашали к себе в компанию старшеклассников, которые всегда готовы были сбегать в соседний магазин, где их уже знали и к возрасту не придирались.
Наступили времена гласности, и учительница по новому в школе предмету — психология, годившаяся в дочери всем
«девочкам», высказала осторожное предположение, что тройка этих мужчин-учителей представляет собой закрытую «гомосексуальную группу». Кроме того, она не отрицала возможности, что группа будет расширяться за счёт старшеклассников. Все
«девочки» задохнулись от ужаса, кроме учительницы пения, Ларисы Александровны, которая была тоже лет на двадцать пять моложе основного костяка. Она долго хохотала, да так сильно, что её кудряшки, торчащие во все стороны, разметались ещё больше, — пока не поймала взгляд, полный ненависти, брошенный на неё математичкой. Все знали, что математичка была тайно влюблена в Колю, ещё со студенческой скамьи, и так и не вышла ни за кого замуж, чем очень усложнила изучение математики всем ученикам школы номер 54.
Все знали также, что Коля, иногда по-отцовски пытается пригладить кудряшки Ларисе Александровне, упрекая её за беспорядочную причёску. А вот о том, что у благополучного семейного Коли, женившегося на своей однокласснице ещё до поступления в институт, есть любовница в отделе народного образования, и поэтому их школа финансируется лучше, чем другие, — сплетничать боялись, особенно при математичке.
Всё это крутилось в голове у Лидии Михайловны, когда она смотрела на стопку торчащих из портфеля журналов «Химия и жизнь», диплом члена химического общества и фотографии детей, стоявшие обычно в большом шкафу, прижатые большими колбами. А ведь она была уверена, что уже не вспомнит о школе, как только выйдет за её порог.
Такой и застал её Игорь, вернувшись из Москвы, — сидящей, бездеятельной и притихшей, без своих любимых очков с неизменно золотистой, неокисляющейся оправой. Он переступил порог, свалил в углу чемоданы, увидел полупустой портфель, из которого выпали их с сестрой фотографии, и присел напротив матери. У них издавна сложились не только семейные, вернее, не столько семейные, сколько производственные отношения. Игорь учился в той же школе, где его мама работала и, несмотря на недовольство отца и сочувствие друзей, ему это не мешало. К чести Лидии Михайловны нужно сказать, что она никогда не вмешивалась в его школьные дела, не говорила о нём с учителями, а если на него жаловались, только молча разводила руками.
Всегда подтянутая, стройная, уверенная в себе, с коротко подстриженной копной таких же, как у него, непокорных русых волос, Лидия Михайловна целыми днями была занята в своём химическом кабинете, готовила препараты к какому-нибудь очередному уроку. После всех занятий она тоже домой не торопилась, нужно было приготовиться на завтра, а Игорь, перед тем как пойти на тренировку по борьбе, делал уроки на коленях, втиснувшись между металлическими шкафами для химической посуды. Большие колбы его всегда особенно интересовали. Когда он был маленький, он представлял их стадом огромных загадочных животных с другой планеты и, когда мама не видела, переставлял их в шкафу «по росту». Как-то он случайно отбил у одной колбы кусок горлышка, порезал руку, но маме не рассказал и долго потом стыдился своей трусости, решив, что обязательно расскажет ей об этом через год или два. А через год или два эти же огромные округлые колбы своими выпуклостями стали вызывать в нём такие сильные сексуальные ассоциации, что какое-то время он даже стеснялся открывать этот шкаф.
Что ни говори, всё, связанное с матерью, для Игоря всегда было защитой. Это был тыл, стена, что-то незыблемое. И хотя на его памяти Игорю не пришлось прибегать к её поддержке ни разу, он всегда чувствовал и в молчании матери, и в руке на его плече её готовность закрыть его собою, если понадобится.
