Заиграла музыка, и Хакобо первым бросился к танцплощадке. Было ли на свете что-либо, что он любил больше танцев? Кармен всю жизнь старалась не отставать, брала уроки танцев и за минувшие десятилетия стала для него достойной и неизменной партнершей.
Хулия наблюдала за ними. Она размышлял, счастливы ли они в браке, и внезапно ощутила укол щемящей тоски по прошлому, по тому, что могло сбыться — и не сбылось. Не будь Хакобо таким идиотом, она могла бы сейчас быть на месте Кармен. Хулия взяла бокал и сделала глоток. Право, смешно, когда в голову лезут подобные мысли спустя столько лет. Возможно, Хакобо в конце концов сделал правильный выбор. Кармен казалась очень терпеливой и ласковой, одной из немногих, способных терпеть переменчивый характер Хакобо. Сама Хулия явно не обладала этими достоинствами.
— А я уже и забыла, что мои родители такие красивые... — заметила Кларенс. — В этом костюме отец помолодел лет на двадцать.
— Твой отец был очень хорош собой, Кларенс, — мечтательно произнесла Хулия. — Ты даже представить не можешь, как он был хорош...
Кларенс твёрдо решила ничего не говорить об отце Лахи. Она понимала, что сегодня особенный вечер, и не хотела его портить. Однако замечание Хулии о том, как хорош был в молодости ее отец, вновь навело ее на тревожные мысли, которые она постаралась облечь в словесную форму:
— Когда я познакомилась с Лахой, мне пришла в голову одна мысль... — Она заметила, что Хулия тревожно нахмурилась; и видя, что та собирается что-то возразить, добавила: — Неудивительно, что Даниэла в него влюбилась...
— Как ты сказала?
Хулия внезапно покраснела, а глаза у неё стали размером с блюдца. Она прижала руку к груди, словно не в силах вздохнуть.
Кларенс не на шутку испугалась.
— Что с тобой, Хулия? — спросила она. — Тебе нехорошо? — она огляделась в поисках, кого бы позвать на помощь, но Хулия внезапно схватила ее за запястье.
— Но это невозможно... — прошептала Хулия.
— Почему? — удивилась Кларенс. — Они не единственные на свете кузены, полюбившие друг друга.
— Кларенс, прошу тебя... — прошептала Хулия. — Мне нужно сесть...
— Может, вызвать врача? — спросила Кларенс, проводив ее к удобному креслу, подальше от суеты.
— Скажи, Кларенс, — прошептала Хулия, — отец и дядя знают?
— По-моему, только мама что-то подозревает, но ничего не говорит.
Хулия закрыла руками лицо и разрыдалась.
Какой-то мужчина, проходивший мимо, обеспокоенно подошёл к ним.
— Ничего страшного, — успокоила его Кларенс. — Она просто вспомнила своего покойного мужа.
Мужчина вполне удовлетворился подобным объяснением, и они снова остались наедине.
— Ох, Кларенс... — еле выговорила Хулия. — Ты должна это знать... Я-то думала, что ты движешься в правильном направлении... Но боюсь, произошла ужасная ошибка... — Хулия посмотрела на неё полными слез глазами, с мучительным раскаянием на лице. — Я должна была сказать тебе раньше...
Кларенс охватило внезапное предчувствие, но она так и не решилась его высказать. Она опустила голову и принялась рассматривать свои руки, которые сжала так крепко, что побелели суставы.
— Дело в том, что отец Лахи — Килиан. Твой отец регулярно посылал деньги на его содержание. Сначала он передавал их через моего мужа и врачей из благотворительных организаций. Когда же Мануэлю пришлось покинуть остров, деньги передавал Лоренсо Гарус. Деньги доставлялись через посредников, чтобы Бисилу не уличили в контактах с белыми. Я должна была тебе об этом сказать. Я никогда себе не прощу, что так долго молчала.
— Я всегда подозревала папу!.. — растерянно произнесла Кларенс. — В тот день, когда вы с Асенсьон были у нас в гостях, ты сказала, что папе тоже несладко пришлось, и я поняла, что...
— Я имела в виду то, что случилось с Моси... Ох, Боже мой!.. — Хулия встала и быстро пошла прочь.
Кларенс осталась сидеть, закрыв лицо руками, снова и снова безнадёжно повторяя про себя: поздно, слишком поздно!
Несколько минут спустя она удалилась в свой номер, объяснив родителям, что, должно быть, что-то съела за ужином и теперь ей стало нехорошо. В номере она принялась звонить кузине: сначала на домашний телефон, затем — на мобильный, но ни тот, ни другой не отвечали.
Она бросилась на кровать и в отчаянии разрыдалась.
Даже возвращение из Малабо не было для неё столь долгим и безотрадным, как возвращение из Мадрида в Пасолобино-эль-Доминго-де-Ресурексьон. Кларенс изо всех сил старалась не дать родителям понять, что ее мучает нечто более серьёзное, чем обычное расстройство желудка.
Пока остальные разгружали машину, она бегом бросилась в комнату Даниэлы.
Даниэла сидела в углу, среди горы тряпок, обхватив колени руками; спутанные волосы спадали ей на лоб, скрывая лицо. В правой руке она сжимала клочок бумаги.
Подняв голову, она посмотрела на Кларенс прекрасными, но опухшими от слез глазами.
Даниэла была живым воплощением отчаяния. В ее глазах застыла глубокая безнадёга. Она так и не смогла найти подтверждений, что это неправда, что произошла ошибка, и это какое-то необъяснимое проклятое совпадение.
— Он ушёл... — снова и снова повторяла она сквозь рыдания.
