Кларенс подошла к ней, села рядом и мягко обняла за плечи.
— Как он мог его бросить? — выкрикнула она. — Как он мог? Поразвлечься с ней — и прости-прощай?
Даниэла протянула клочок бумаги, который сжимала в руке.
— У Лахи выколот точно такой же елебо, — добавила она, едва сдерживая гнев. — Только у папы он под левой подмышкой. А хочешь знать, где у Лахи? Боже мой! Даже подумать стыдно! — Она сжала ладонями виски, и крупные слёзы снова покатились по ее щекам. — Даже не знаю, найду ли я в себе силы высказать ему все это... Нет. Не смогу. Ты должна сделать это за меня. Ты должна поговорить с ним — сегодня, сейчас!
— Я попробую, — пообещала Кларенс.
Ну и как она собирается сообщить об этом Хакобо? Посмотрит ему в глаза и скажет: «Папа, я знаю, что Лаха — сын Килиана и Бисилы. Папа, ты знаешь, что Даниэла и Лаха любят друг друга? Папа, ты понимаешь, насколько все серьёзно?» Так, что ли?
Даниэла покачала головой, закрыв глаза. Она уже перестала плакать, но выглядела по-прежнему удручённой.
— Нет им прощения! — выплюнула она сквозь зубы. — Ни тому, ни другому!
— Тогда были другие времена, Даниэла, — ответила Кларенс, вспомнив сына мамаши Саде. — Белые мужчины спали с чёрными женщинами. От этих связей рождалось много детей.
Но Даниэла ее не слушала.
— Ты, наверное, решишь, что я больна или сошла с ума, но знаешь, Кларенс? Я подумала, что могла бы по-прежнему быть с Лахой. Никто, кроме нас, не узнал бы правду... Мои чувства к нему не могут враз измениться за одну ночь...
Кларенс встала и подошла к окну. Она долго смотрела, как дрожат на листьях ясеней капли проливного дождя, прежде чем сорваться в пустоту под суровыми порывами ветра; ее сердце сжалось от тоски.
Если бы она тогда не открыла шкаф с письмами, не нашла бы то письмо и не расспросила о нем Хулию, если бы не отправилась на Биоко — ничего бы не случилось. Ее жизнь в горах Пасолобино текла бы с той же обманчивой безмятежностью, что и всегда. Угли старого костра угасли бы вместе со смертью ее предков, и никто бы не узнал, что на другом краю света живет человек, в жилах которого течёт та же кровь, что и у неё.
И опять-таки, ничего бы не случилось.
Так нет: своим расследованием, сама того не желая, она разворошила тлеющие угли, и они вспыхнули новым пожаром, который уже не погасить.
Да, безусловно, ее поиски увенчались успехом, она нашла, что искала, но этот Грааль оказался полон яда.
Она бросилась вниз по лестнице уже в поисках отца и вскоре обнаружила его в гараже.
— Ты не хочешь со мной прогуляться? — спросила она, глубоко вздохнув. — Такой чудесный вечер!
Хакобо удивленно изогнул брови; его удивило не столько приглашение дочери прогуляться, сколько то, что она называет «чудесным вечером» эту ужасную бурю с дождём. Тем не менее, он не стал спорить.
— Ну что ж, пойдём, — ответил он. — Признаюсь, у меня затекли ноги после долгой поездки в машине.
Яростный ветер минувшей ночи достаточно утих, чтобы можно было выйти на улицу, не опасаясь получить по голове упавшей сверху сломанной веткой, хотя время от времени с горных вершин еще налетала вьюга, принося с собой тучи колючего снега, до сих пор сковывающего бесплодные горные луга.
Кларенс взяла отца под руку, и они пошли вверх по тропинке, ведущей от их дома к горным террасам, откуда открывался чудесный вид на долину и горнолыжные трассы.
Когда они добрались до последней террасы, Кларенс набралась смелости и все рассказала отцу.
В своём рассказе она то забегала вперёд, то вновь возвращалась назад; то и дело мелькали в нем имена Антона, Килиана, Хакобо, Хосе, Симона, Бисилы, Моси, Инико, Лахи, Даниэлы, Сампаки, Пасолобино и Биссаппоо, перескакивая из одной эпохи в другую, исчезая и вновь появляясь, подобно карстовым водам загадочной подземной реки.
К концу рассказа Кларенс, совершенно измученная, с нервами на пределе, все же решилась задать заветный вопрос:
— Это правда, папа?
У Хакобо перехватило дыхание.
— Прошу тебя, папа... Я тебя умоляю... Скажи мне... Это действительно так?
Лицо Хакобо покраснело — трудно сказать, от гнева, от возмущения, от тревоги, от холода, от ненависти или от всего сразу. Он выслушал рассказ Кларенс, ни разу не раскрыв рта, ни разу не вздохнув, не перебив: лишь крепче сжимал челюсти, что выдавало в нем борьбу противоречивых чувств.
Несколько секунд Хакобо смотрел в глаза дочери, стараясь выдержать ее взгляд, а затем вдруг резко повернулся спиной, дрожа всем телом. Потом решительным шагом направился вниз по тропинке, и внезапный порыв ветра донёс до слуха дочери его последние слова:
— Черт бы тебя побрал, Кларенс! Вот черт бы тебя побрал!
За последующие два дня неожиданная и злобная угрюмость Хакобо заразила всех в доме.
Кармен обходила комнаты с записной книжкой в руках, отмечая, что нужно сделать в ближайшее время: от стирки штор до подновления какой-то картины, не забывая проверить запасы в кладовой. Она не могла понять, что случилось с мужем после возвращения из Мадрида: ведь он вернулся таким довольным и так беспечно шутил!
