Бисила растерянно заморгала, затем нервно сглотнула и, наконец, решилась спросить:
— И тебе неважно, что скажут люди?
— Мнение здешних белых, если тебя это интересует, меня совершенно не волнует, включая моего брата, который, кстати, переспал со столькими чёрными женщинами, что уже сыт ими по горло. А остальные знакомые так далеко, что, сколько бы они обо мне ни сплетничали, я все равно не услышу.
Он крепко сжал ее в объятиях.
— Мы принадлежим к таким разным мирам, Бисила, но, если бы ты не была замужем, уверяю тебя, все было бы иначе. Не моя вина, что наши законы и ваши обычаи такие, какие есть. — Он немного помолчал. — А тебе самой разве не важно, что скажет твоя родня?
Бисила высвободилась из объятий Килиана и села, а когда он положил голову ей на колени, стала гладить его волосы.
— Мне было бы проще, — ответила она. — Я не в далёкой чужой стране, а в родной. Я бы по-прежнему осталась среди моего народа. Жила бы с тобой в моей стране. А отец был бы рад, если бы я заключила брак по любви.
Ее маленькие ладони ласково скользнули по его щекам. Килиан слушал ее, закрыв глаза и стараясь понять, что она имеет в виду.
— Может показаться, что мое положение сложнее, потому что я замужем, — произнесла она. — Но, Килиан, если бы это было не так, ты оказался бы в гораздо более трудом положении. Тебе пришлось бы выбирать между двумя мирами, и любой твой выбор был бы сопряжён с потерями.
Услышав эти слова Бисилы, Килиан потерял дар речи.
Она знала его наизусть; знала даже о том, что он считал глубоко скрытым в глубинах своей души. То, что все эти дни Килиан жил ради Бисилы, не означало, что узы, связывающие его с Пасолобино, можно было разорвать, как паутинки. Он прекрасно знал, что несвободен, что накрепко привязан к своему прошлому, как и его отец, и многие другие их предшественники. Именно поэтому Антон на смертном одре просил его заботиться об их доме, пережившем столетия. А это означало, что дом — не просто груда камней, передаваемый в наследство из поколения в поколение; нет, он должен заботиться об этой груде камней, и от этого бремени так легко не избавишься.
А вот Хакобо обладал счастливым даром никогда ни о чем не беспокоиться. Он работал, посылал домой деньги, но было ясно, что его отношение к Гвинее — чисто потребительское, и рано или поздно он вернётся в Испанию, где его настоящее место. Не было даже речи о том, чтобы он постоянно поселился в какой-то другой стране, кроме родины.
Однако для Килиана Каса-Рабальтуэ представлял собой скорее моральное обязательство, ограничивающее свободу выбора, где жить, и усиливающее страх, что рано или поздно придётся вернуться.
Бисила это знала — знала лучше, чем кто-либо другой. Она понимала, что нити, привязывающие его к этому миру, крепче любых цепей; они могли слегка ослабнуть, но в любую минуту и натянуться с ещё большей силой. Возможно, он сам и не стремился привязывать себя к острову; возможно, всему виной стечение обстоятельств. Или воля духов, у которых есть на это какие-то причины.
Возможно, именно поэтому Бисила никогда ни о чем его не просила и ни в чем не упрекала. Она была совершенно убеждена, что у каждого в этом мире свое место.
Но, как и она, Килиан боялся, что однажды настанет день, когда белым придётся покинуть остров. Несколько месяцев они жили своей любовью, не желая замечать, что происходит вокруг, и в особенности тех перемен, что неотвратимо вели к объявлению независимости — это слово они упорно не желали произносить, зная что независимость страны может оказаться концом их любви.
Да, в последнее время все разговоры неизбежно сводились к политике. Пока ещё трудно было расслышать среди множества голосов один-единственный, пока ещё тихий, но с каждым днём звучащий все громче: «Мы вышвырнем отсюда белых! Вышвырнем всех! Ни одного не останется!»
Быть может, все это были проделки духов. Возможно, это они начертали пути Бисилы и Килиана, сплетя их между собой, чтобы дальше они шли вместе. В глубине души оба страстно желали, чтобы духи вмешались в ход истории и остановили время; чтобы ничего не случилось и ничего не менялось, а им никогда не пришлось делать мучительный выбор.
Килиан взял руки Бисилы в свои ладони и поцеловал их.
— А как сказать на буби «прекрасная женщина»? — спросил он.
— Muarana muemue, — с улыбкой ответила она.
— Muarana... muemue, — шёпотом повторил он. — Клянусь, что никогда тебя не забуду.
Хакобо зарядил пистолет «Стар» девятимиллиметрового калибра, прищурился и выстрелил. Пуля прочертила в воздухе борозду и поразила мишень в нескольких сантиметрах от центра.
— Ещё пара недель, и будешь стрелять лучше меня, — похвалил его Грегорио, утирая платком пот. — Кто ещё хочет попробовать?
Остальные решительно замахали руками, отказываясь. Грегорио пожал плечами, перезарядил пистолет, встал перед стартовой чертой и выстрелил. Пуля продырявила самый центр мишени. Он довольно ухмыльнулся, поставил оружие на предохранитель и сунул в кобуру у пояса, после чего вернулся к остальным.
