Тойра велел ему заняться прежде всего древней историей и зверобогословием, которые в университете излагали не так, как в сэхлии, и не так, как в монастырской школе. Здешние преподаватели всё подвергали сомнениям и анализу, они стремились рационально, то бишь с помошью разума, постичь и объяснить все явления, даже описанные в «Бытии». Этот подход был относительно новым направлением в науке, и Церковь продолжала преследовать его приверженцев, ведь они, по сути, отвергали естественность и беззаботность, стремясь осуществить познание через грешный, присущий лишь человеку разум. Конечно, среди ученых тоже не все отдавали предпочтение такому способу познания, но в Тайдонском университете приверженцев рациональности было больше.
И среди них, разумеется, встречались запретники, особенно среди тех, кто изучал древнюю историю и зверобогословне. Фринию, уже немного разбиравшемуся в устройстве университета и научившемуся узнавать их среди прочих студентов, запретники не нравились. И хотя были среди них разные люди, но всё-таки чаще с ущербной, будто надломанное «око», психикой, с нервическим характером, одержимые идеями настолько опасными, что они постепенно сводили своих носителей с ума. То есть, шутил Тойра, приближали к естественности и беззаботности, которых запретники как раз и не принимали.
Пошутив же, Мудрый приказал Фринию «задвинуть свои предпочтения куда подальше и с запретниками дружить. Считай, сказал, что ты их изучаешь».
Сам Тойра наведывался в университет куда чаще, чем прежде в сэхлию. Привозил деньги, новости из внешнего мира (хотя студентам, в отличие от махитисов, разрешалось выбираться в город), неизменно расспрашивал о том, как проходит учеба. Оставлял массу мелких заданий: узнать, когда, согласно хроникам, был основан тот или иной город, кто из графов участвовал в Пятом захребетном походе и тому подобное. И в следующий свой приезд никогда не забывал спросить об ответах. При этом ни словом, ни полусловом не объяснял Фринию, зачем ему понадобились те или иные сведения, вообще редко снисходил до объяснений, только когда считал их совершенно необходимыми. Фриния это задевало, хотя сам он не всегда себе в этом признавался. В таких случаях чародей напоминал себе, что Тойра нанял его и, значит, в своем праве.
Неизвестно, какую пользу извлекал странствующий проповедник из Фриниевых занятий, а вот для самого Фриния она была несомненна. Вскоре он убедился, что Тойра не ошибся и у ученых есть чему научиться. Вывод, заключенный в этом каламбуре, чародей распространил и на запретников, хотя по-прежнему считал их людьми ненадежными и подверженными душевным заболеваниям. Он совсем не удивился, когда выяснил, что все тайны запретников хорошо известны руководству университета и Тайдонскому архиэпимелиту. Запретникам позволяли существовать, но за ними бдительно приглядывали…
— …Конечно, знал, — ответил Тойра, когда Фриний подступил к нему с расспросами. — А вот тебе знать раньше времени не следовало. Ты должен был вести себя непринужденно, с порядочной, так сказать, долей естественности. И потом, как и в случае с самим университетом, ты путаешь методы с результатами; в данном случае — с… хм… с понятийным аппаратом, которым располагают запретники. Все эти Носители, сакральная роль Лабиринта, подоплека захребетных походов — о них и в народе поговаривают, но там слишком много… э-э… информационного шума. В общем, чуши всякой многовато примешано.
— В том, что утверждают запретники, — тоже.
— Тоже, — согласился Тойра. — Но меньше. — И продолжать разговор на эту тему, как обычно, отказался.
Не один раз Фриний пытался понять, чем вызвана скрытность его приемного отца, но фактов у Фриния пока было маловато, да и отвлекаться на что-то, не связанное с обучением, не получалось. Ведь кроме университетских занятий он по-прежнему занимался чародейскими практиками, готовясь к восхождению на очередную ступень мастерства… к тому же визиты к вдовой, но не потерявшей своей привлекательности госпоже Рисимии отнимали немало времени.
Обещание, данное Аньели-Строптивице, он выполнил.
Нет, Фриний не обманывался этой видимой простотой, но ведь и просьба Строптивицы казалась ему глуповатой, как будто до сих пор Аньель считала его маленьким мальчиком, не имеющим собственной головы на плечах. Так что выполнял он эту просьбу с мстительной небрежностью и легким раздражением. В такие дни, как этот, вспоминая об Омитте, он не хотел забивать себе голову — ту самую, что всё-таки есть у него на плечах! — всякой чепухой, достойной какого-нибудь жреца из захолустья, но не молодого, подающего надежды чародея и студента.
