Святой отец Хуккрэн не понравился Матиль с первого взгляда. Было в нем что-то от дядьки Серповика, вечного батиного собутыльника. Когда Серповик напивался (а случалось это почти каждый день), он становился угрожающе сосредоточенным и очень жестоким. И еще начинал мыслить иначе, чем все. Мог, например, поколотить человека за то, что тот кашлянул на улице и разбудил его собаку, гревшуюся под солнцем… или там на куренка наступить, который ничего ж ему и не сделал, просто в пыли копошился… куренка Матиль было тогда особенно жалко.
Но сейчас ей стало жалко себя. Она верила всему, что говорил Рыжий, он бы ее не обманул.
Но очень уж отец Хуккрэн походил на пьяного Серповика.
Как только Гвоздь, попрощавшись с нею, ушел, монах повернулся к своим собратьям и заговорил с ними, не обращая никакого внимания на Матиль. Так, будто ее вообще не существовало.
— Ну что? — требовательно спросил святой отец у своих спутников. — Вы его чувствуете?
— Очень отчетливо, — пробормотал один из монахов, лицо которого напоминало клеванную птицами корку хлеба. — Такое впечатление, что он где-то рядом.
— Да, — подтвердил другой, похожий на коня, по недосмотру принятого в монастырь. Этот оскалил крупные желтые зубы (Матиль ждала, что сейчас заржет… нет, не заржал) и заявил: — Где-то очень близко. Я бы предложил разделиться… или работать по методу «горячо — холодно». Но нам нужно спешить. Если он уйдет… Сатьякал всемилостивый, Хуккрэн, зачем вы согласились принять эту девчонку?! Она же нам только помешает.
Отец Хуккрэн улыбнулся — губами, не глазами.
— Она нам поможет. Как вы считаете, братья, молодой и честный человек с верой в добро и справедливость сможет пройти мимо несчастья других? Особенно если дело касается такого… хм… благообразного ребенка. Думаю, нет, не сможет.
Вот тут-то Матиль испугалась по-настоящему. Так она пугалась за всю свою махонькую жизнь, наверное, всего-то пару раз: когда узнала про папкину смерть и когда на них разбойники напали, ну, перед тем, как дядя Эндуан их спас.
— Что именно вы предлагаете, брат Хуккрэн?
— Я сейчас объя… — Он запнулся на полуслове и изумленно уставился на Матиль. — Проклятие! Вы только взгляните!..
«…Или, — подумала она, — не на меня, а на что-то у меня за спиной?»
— Ваша беда в том, что вы привыкли к собственным безопасности и всевластию! Безнаказанность и всемогущество здесь, в Иншгурре и даже порой за ее пределами, превратили вас из улиток в слизней. — Баллуш Тихоход презрительно обвел взглядом Зал Мудрости и сидевших в нем верховных иерархов. Тишина за столом была такой, что, казалось, слышно, как бьется жилка на виске у юного Тантэг Улля. Кто-то из писцов громко вздохнул, испугался этого и вздрогнул, цепляя локтем, роняя на пол свитки. Они зашуршали осенней листвой, писец кинулся собирать их, а Баллуш, дожидаясь, пока он закончит, почему-то вдруг вспомнил тот день, когда получил свои первые ритуальные шрамы.
Тогда он впервые ощутил присутствие там, в запределье, куда смог попасть не во плоти, но одним сознанием, — другое сознание, чей-то разум, настолько чуждый человеку и настолько более мощный, что ужас, охвативший Баллуша, лишил его на несколько часов дара речи. Однако брат Лоррсаль, надрезавший Тихоходу кожу на щеках, понимал всё и без слов. И тогда он сказал юному послушнику: «Первый шаг на пути к истине ты сделал. Ты понял, что их нужно бояться».
С тех пор еще многажды Баллуш выходил своим сознанием в запределье и ощущал присутствие дремлющих там в своем всемогуществе зверобогов; и ритуальных шрамов на его лице стало не в пример больше, — однако никогда и ни с кем он не говорил о тех словах. «Первый шаг на пути к истине…»
Значит, должны быть второй, третий, сотый?!..
Много позже, видимо, подтверждая данное ему прозвище, Тихоход сделал свой второй шаг. Он продолжал бояться зверобогов, но начал его изучать, разъединив в себе «эмоцио» и «рацио», из которых, согласно философам пралюдей, состоит душа каждого человека. «Эмоцио» боялось, «рацио» пыталось постичь…
Третий шаг дался тяжелей всего, но в какой-то момент Баллуш понял, что иначе и быть не может. Ибо «рацио», подлое, хитроумное «рацио» уже допустило мысль о том, что зверобоги
А значит… (четвертый шаг казался шагом в бездну: ступи — и будешь падать всю жизнь) …значит, Сатьякал уязвим.
И когда оказалось, что вероятность нового Нисхождения близка…
Ведь в «Бытии» ясно сказано в наставлениях пастырям человеческим: умерший насильственной смертью или же покончивший жизнь самоубийством на долгую цепь перерождений отодвигает от себя возможность достичь абсолютных естественности и беззаботности. А если зверобоги низойдут…
И ведь еще сказано: «заботься о малых сих, как заботится вожак о своем стаде, а мать о зверенышах своих». Следовательно, Баллуш обязан сделать всё, чтобы Нисхождения не произошло! Даже если поступки его какой-нибудь излишне усердный и консервативный служитель Церкви истолковал бы как еретические.
