– Привет, мам. – Мои руки машинально прячутся в карманах ветровки.
Не зная, куда деть свои, поняв, что я не принимаю ее «приглашения», мама начинает теребить носовой платок, что-то похожее она всегда проделывала с вязаным поясом своей бессменной коричневой кофты.
– Уже уходишь?
– Как видишь.
– И что, даже не заглянешь домой?
– Я чего-то там не видела?
– Нет, но… Ты ведь приехала, и я подумала…
– Спешу заверить тебя, о чем бы ты ни подумала, ты во всем ошиблась. Я приехала не проститься, а убедиться, что этот человек мертв. Делать в ВАШЕМ доме мне нечего. Завтра я уезжаю обратно. Обнимашек и семейных посиделок за чашкой чая не будет.
Жестоко? Может быть. Но не я жестокая, мир жесток.
– Хорошо, как скажешь. – В эти минуты мама напоминает мне ребенка, которому дали вкусную конфету, но тут же отняли – она растеряна и обижена. – Может, хоть к Клаве заглянешь, все же не чужие люди. Она с отцом еще утром простилась и сейчас с детьми…
– Чужие. Мы с Клавдией всегда были чужими. У меня нет времени таскаться по гостям, тем более о ее жизни мне все известно из твоих писем.
Улыбка пробралась на лицо мамы, как неуверенный солнечный луч сквозь тяжелые грозовые тучи.
– Значит, ты все-таки их читаешь?
– Значит, читаю.
– Лиза… – мама делает пару шагов навстречу.
– Ма, мне правда нужно идти. Пока.
Мой взгляд соскальзывает с лица мамы, на мгновенье задерживается в том месте, где совсем скоро появится свежий земельный холм, и я поворачиваю голову в противоположную от всего этого действа сторону.
– Лиза, скажи, я еще когда-нибудь увижу тебя или мне для этого нужно будет умереть? – выстрел в сердце холостыми.
Ничего не отвечаю. Сердцу причинить боль или ранить может только не безразличный ему объект, но таких в моей жизни не существует. Все боевые патроны были выпущены в него еще в школьные годы. Семь лет, которые я провела вне этого города, оно спокойно переносило выстрелы любого калибра. Хотя о чем это я? Никто не «стрелял» в меня с тех пор, как я убралась из этого города.
* * *Наш городок далеко не мегаполис, даже полноценным городом его с трудом можно величать. Я передвигаюсь по улицам моего детства пешком, общественный транспорт здесь такая же редкость, как четырехлистный клевер. Дома, магазины, люди – все кажется таким незначительным и ущербным, а ведь когда-то это все было целым миром для меня, по большей части кошмарным миром.
