— Позвольте мне договорить… Этот человек, Анастер, может считать, что мы собираемся пытать его, но этот страх вызван исключительно его неведением. Никто пленного и пальцем не тронет. Несокрушимый щит собирается сделать нечто противоположное.
— Принять его боль на себя?
Дестриант кивнула.
— Она хочет заключить его в… духовные объятия, как Итковиан — Рат’Фэнера?
— Именно так, господин капитан.
— И это пугает Анастера? — немного подумав, спросил Паран.
— Да.
— Почему?
— Потому что первенец мертвого семени убежден, будто в нем нет ничего, кроме душевной боли. И ее потеря видится ему худшим наказанием, чем смерть.
— Идемте со мной, — сказал капитан, поворачиваясь в сторону лагеря.
— Куда?
— За Анастером. Он ваш. И мое благословение в придачу.
Услышав это, дестриант споткнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за бок лошади. Та недовольно заржала и отскочила в сторону.
Паран обернулся:
— В чем дело?
Женщина обескураженно провела ладонью по вспотевшему лбу, потом тряхнула головой:
— Простите. Вы… не слишком серьезно употребили это слово.
— Какое?
— «Благословение».
«Ох, Ганос, нельзя быть таким беспечным! — мысленно отругал себя капитан. — Далеко не все понимают малазанские шутки».
— И что же? — спросил он неохотно. — Я вас чем-то обидел?
— Нет… не знаю. Простите, что осмеливаюсь давать вам советы… Но впредь, пожалуйста… будьте осторожнее… с некоторыми словами.
— Думаю, вы правы, дестриант, — не стал спорить Паран. — Теперь мы можем идти дальше?
Женщина кивнула.
«Не ломай понапрасну голову, Ганос, над словами этой девчонки. Ну, предостерегла она тебя — и ладно. Ты не сделал Анастеру ничего плохого, ты даже не знаешь его. Угодно „Серым мечам“ с ним возиться — на здоровье. А у тебя самого, дружище, и других забот хватает».
Стекло — песок, песок — стекло,
И слепо пляшет муравей,
Как муравьи слепые пляшут:
По краю кромки и по кромке края.
Бела она в ночи, а днем сереет —
Та улыбающаяся паучиха,
Что не умеет улыбаться,
Но улыбается при этом…
Хотя ее улыбки не видит муравей:
Он слеп и был таким всегда.
Ее судороги вызваны безотчетным страхом, — произнес над ним голос стража Домина. — Святейший, по-моему, с недавних пор они стали еще сильнее.
— Думаешь, я сам не вижу? — взвился Паннионский Провидец. — Я что, по-твоему, ослеп?
— Ни в коем случае, святейший. Вы всегда были, есть и останетесь всевидящим и вездесущим, — поспешно заверил его жрец. — Я лишь осмелился высказать свою тревогу по поводу этого человека. Он утратил способность самостоятельно ходить, а изуродованная грудь не позволяет ему как следует дышать.
«Ну что ж, это правда. Искалеченные, искривленные ребра, будто пальцы мертвеца, сдавливают мне легкие. Ведь, говоря „он“, ты имеешь в виду меня, страж Домина?
Но кто я теперь?
Когда-то я был сильным. Давно, очень давно.
А еще во мне скрывался волк.
Да, волк, которого заперли в клетке, именуемой моей грудью. Кости мешали ему дышать. Каждое движение причиняло боль.
И постепенно его вой затих. Смолк. Волк уже не может… звать…
Звать кого?
Когда-то моя рука лежала у нее на плече. Возле самой шеи. В ту пору мы оба еще не пробудились, не узрели истину: ни она, ни я. Мы шли рядом, день за днем, но так и не могли проснуться… Какое страшное неведение. И все же она показала мне картины своего смертного прошлого… единственное, чем тогда могла со мной поделиться. А в глубине ее сердца спала…
…о да, там спала моя возлюбленная».
— Святейший, если вернуть пленника в объятия вашей Матери, то это убьет его.
— Да ты, никак, осмеливаешься мне приказывать? — прошипел Паннионский Провидец, чей голос дрожал от гнева.
— Никто в здравом уме не осмелится вам приказывать. Я лишь сообщаю о своих наблюдениях.
— Ультента! Иди сюда, мой дорогой септарх! Взгляни на человека, лежащего у ног стража. Что скажешь?
— Святейший, — раздался новый голос, мягкий и вкрадчивый, — один из самых надежных моих слуг говорит правду. У этого человека изуродованы все кости.
— Сам вижу! — пронзительно закричал Паннионский Провидец.
— Святейший, избавьте его от дальнейших страданий.
— Нет! Не желаю! Он мой! Он принадлежит Матери! Она нуждается в нем! Ей нужно кого-то держать в своих объятиях!
— Но ее любовь может убить пленника, — сказал страж Домина.
— Вы оба осмеливаетесь мне перечить? Может, позвать Крылатых? Велеть им убрать вас с глаз подальше? Туда, где вы будете ползать, словно букашки, и драться из-за жалких крох? Вы этого хотите?
— Как святейшему будет угодно.
— Да, Ультента! Именно так. Как
— В таком случае, святейший, прикажете вернуть этого человека в объятия вашей Матери?
