Вот она, например, убила. В той ужасной комнате в Далласе сломалась не только ее рука. В уме у нее тоже что-то щелкнуло, и нож вошел в тело. Раз, а потом еще и еще. Она вспомнила все. Вспомнила кровь, приторный и резкий запах крови, влажной и теплой крови у себя на руках, на лице…
Даже сейчас, за пеленой времени, она вспомнила, как болела сломанная рука. Вспомнила вой – его и свой собственный, – пока она его убивала.
Люди говорили, что это нечеловеческий вой, но они ошибались. Этот звук был свойствен человеку. Стихийный, первобытный, дикий вой.
Ева, ходившая взад-вперед перед операционной, крепко потерла кулаками глаза.
Боже, как же она ненавидела больницы! Ненавидела воспоминание о том, как очнулась в больнице с потерей памяти. Ее память и раньше была невелика, а теперь от нее почти ничего не осталось, она испарилась.
Запах ее собственного страха. Незнакомцы, склонившиеся над ней.
«Как тебя зовут? Что с тобой случилось? Где ты живешь?»
Откуда ей было знать? А даже если бы она вспомнила, если бы разум не скрыл от нее прошлое, как она могла им объяснить?
Чтобы ее вылечить, они сделали ей больно. Это она тоже помнила. Ей вправляли кость, зашивали множественные разрывы и повреждения, оставшиеся у нее внутри от многочисленных изнасилований. Но они так и не узнали тех тайн, которые ее разум скрыл за выстроенной в памяти стеной.
Они так и не узнали, что этот ребенок на больничной койке убил своего отца в припадке безумия, что выл нечеловеческим голосом.
– Даллас.
Голос вернул ее в настоящее, но Ева не обернулась.
– Я еще ничего не знаю.
Пибоди подошла к ней. Через застекленное смотровое окошко Ева видела, как бригада хирургов работает над Бобби. И зачем, подумала она, в подобных местах устраивают смотровые окошки? Почему хотят, чтобы люди видели, что врачи делают в эти минуты?
Причиняют боль, чтобы спасти.
Зачем на это смотреть? Разве мало собственного воображения? Неужели нужно еще и видеть кровь, слышать гудение аппаратов?
– Иди узнай, что там у Бакстера, – сказала Ева. – Мне нужны любые свидетельские показания, какие у него есть. Имена свидетелей. Хочу проверить лицензию таксиста. А потом отошли его и Трухарта. Пусть доставят запись в лабораторию, а ты оставайся с Заной. Попробуй выжать из нее что-нибудь еще.
– Приставить охрану к его палате, когда хирурги с ним закончат?
– Да.
«Надо быть оптимисткой, – напомнила себе Ева. – Когда они там с ним закончат, его отвезут в палату, в не в морг».
Оставшись одна, она заставила себя смотреть. И спросила себя, какое отношение имела девочка – та, которой она была, девочка, лежавшая в похожей комнате, как эта, за стеклом, – к тому, что происходило сейчас.
Из дверей выбежала медсестра. Ева поймала ее за рукав халата.
– Как он?
– Держится. Доктор скажет вам больше. Членам семьи полагается ждать в приемном покое.
– Я не член семьи. – Ева достала свой жетон. – Ваш пациент – важный свидетель по делу об убийстве. Я должна знать, выживет ли он.
– Шансы есть, ему повезло. Если можно так сказать про человека, попавшего под машину за пару дней до Рождества. Переломы, ушибы мягких тканей, разрывы. Внутреннее кровотечение мы остановили. Он стабилизирован, но врачей тревожит рана на голове. Вам придется поговорить с доктором.
– Его жена в приемном покое с моей напарницей. Надо ей сказать.
– Вот идите и скажите.
– У меня там свидетель на операционном столе. Я буду ждать здесь.
Раздражение промелькнуло на лице медсестры, но она махнула рукой:
– Ладно, я этим займусь.
Ева осталась у дверей. До нее доносился гул травмпункта, царивший у нее за спиной: писк пейд-жеров, топот ног спешащих на помощь врачей. Какого-то мужчину везли в инвалидной коляске, а он пьяным, заплетающимся голосом распевал «Счастливого Рождества». Вот провезли мимо женщину на каталке, кто-то плакал, кричал, завывал ей вслед. Пробежал санитар с ведром, из которого несло рвотой.
Кто-то хлопнул ее по плечу, и она повернулась. Ее обдало неописуемой вонью самогона и скверных, гнилых зубов. Обладатель этого смертоносного дыхания был одет в грязный костюм Санта-Клауса с белой бородой, отклеившейся возле одного уха.
– Счастливого Рождества! Хочешь подарок? У меня есть для тебя подарок прямо здесь!
Он схватился за ширинку и вытащил член. Видимо, еще до того, как в стельку напиться, он успел расписать свое орудие как палочку-леденец.
– Ой, какая красота! Выглядит соблазнительно. Жаль, у меня нет для тебя подарка. Хотя погоди, есть.
Его широкая улыбка погасла, когда она достала жетон.
– Да ну брось!
– А знаешь, почему я не кину тебя в кутузку за непристойное поведение – кстати, раскраска неплохая, – а заодно и за самую гнусную вонь изо рта во всем городе? Я тебе скажу: потому что я сейчас очень занята. Но если я вдруг решу, что не так уж сильно я занята, ты встретишь Рождество в вытрезвителе. Так что сгинь.
– Да ну брось.
– И спрячь эту штуку, не пугай детей.
– Санта, вот ты где. – Та самая медсестра, что раньше разговаривала с Евой, крепко ухватила Санту за рукав. – Идем со мной!
– Хочешь подарок? У меня есть для тебя подарок прямо здесь!
