Даже если речь идет всего лишь о ребенке. Об этом конкретном ребенке.
На секунду Мегуми хмурится сильнее, когда его палец оказывается на коже Сатору и, кажется, даже напрягается – но тут же непроницаемое выражение лица возвращается к нему и он продолжает движение.
Сатору притворяется, будто не заметил этой заминки.
Мегуми притворяется, будто не заметил того, что сделал Сатору.
Идиллия, мать ее.
И, наблюдая за тем, насколько отточенными, почти профессиональными движениями Мегуми убирает кровь – приходится следить за каждым мнимым касанием, чтобы позволить это, – Сатору ощущает, как за ребрами начинает ядовито копошиться вина. И он, до этого послушно молчавший, не выдерживает; ему в принципе сложно выдерживать тишину – в ней всегда таится слишком много всего.
– Кажется, у кого-то здесь немалый опыт в обработке ссадин, м-м-м? На ком же ты тренировался, Мегуми? Не на себе ли случайно? – спрашивает Сатору с деланным весельем.
Это длится всего какую-то долю секунды, но Мегуми вдруг застывает от его слов прежде, чем продолжить движение. Сатору визуально улавливает, как в этот раз он надавливает ватным тампоном на ссадину чуть сильнее нужного – до этого его движения были предельно осторожными и даже не ощущая, Сатору мог бы назвать их почти нежными, если бы знал Мегуми чуточку хуже.
Но Сатору прекрасно осознает, что дело не в нем; что Мегуми оказал бы помощь почти любому, кому она понадобилась бы – просто потому что это Мегуми. Болезненно неравнодушный к миру в целом за всей своей невозмутимой маской.
Не то чтобы это неравнодушие хоть как-то касается конкретно Сатору, как личности. И, нет, от этой мысли ему вовсе не горько.
С чего бы.
Зато такой секундной реакции Мегуми более чем достаточно, чтобы Сатору понял – он попал в точку. Любое, даже наигранное веселье тут же улетучивается, когда этой мысли его начинает подташнивать.
– Будьте тише, Годжо-сан. Еще разбудите Цумики, – спокойным ровным голосом просит Мегуми, и если бы не мимолетная реакция – можно было бы подумать, что слова Сатору на него никак не повлияли.
Давить на Мегуми дальше и расспрашивать – верный способ заставить его отпрыгнуть от Сатору и ментально, и физически. В лучшем случае – на шаг-другой, вероятнее – на милю-другую. Так что Сатору заталкивает вспышку беспокойства поглубже и лишь едва сдерживает вздох. Он разберется с этим потом. Как-нибудь.
И решает сменить направление разговора на что-то более легкомысленное.
– Ну Мегуми-и-и, – хнычет Сатору, подливая в голос театрально-жалобных интонаций. – Я же говорил тебе называть меня сенсей!
– Официально вы все еще…
– …не твой учитель. Да-да, знаю, – ворчит Сатору. Он слышал это уже как-то раз, или два раз, или несколько десятков раз. – Не хочешь называть сенсеем – зови хотя бы по имени. Са-то-ру, – демонстративно произносит он по слогам. – Это не должно быть сложно, правда же?
– Как скажете, Годжо-сан, – все так же невозмутимо отвечает Мегуми, но за пару лет знакомства Сатору узнал его достаточно, чтобы распознать ехидные нотки в голосе – каждый раз, улавливая их, он немного ликует внутри.
В конце концов, это признак хоть каких-то эмоций, которых от Мегуми попробуй добейся. Пусть в последнее время такие отголоски и проскальзывают все чаще в его голосе, в выражении лица, в репликах – их все еще катастрофически мало.
Драматично вздохнув, Сатору произносит с намеренно преувеличенной, фальшивой обидой:
– Ты же специально так делаешь, чтобы побесить меня, да?
– Понятия не имею, о чем вы, Годжо-сан, – и хотя Мегуми совершенно не меняется в лице, а внимание его все еще приковано к ссадинам Сатору – движения вновь осторожные, вновь подозрительно походящие на нежные и без физического подтверждения, – Сатору может уловить, как едва заметно смягчается что-то в выражении его лица.
Хотя, может быть, ему кажется. Может быть, это все действие приглушенного искусственного света, льющегося с потолка.
Может быть, он принимает желаемое за действительное.
Сатору мысленно встряхивается. Это неважно. Неважно.
– Кто-нибудь говорил тебе, что ты совершенно несносный ребенок? – все так же драматично восклицает он, и Мегуми невпечатленно хмыкает:
– Вы говорите как минимум раз в неделю, – делая акцент на «вы».
Если бы не тот факт, что за стеной все еще спит Цумики – Сатору бы расхохотался в голос, но достаточно и того, что он уже разбудил одного ребенка. Так что вместо этого Сатору только глупо хихикает себе под нос – и с удивлением осознает, что в этом хихиканьи куда больше искренности, чем он рассчитывал.
Проходит еще несколько минут прежде, чем Мегуми заканчивает обрабатывать локоть, заклеивая ссадины пластырем; это оказывается немного труднее, чем Сатору рассчитывал – дать пластырю остаться на коже без ощущения касания.
Он игнорирует оседающее где-то на изнанке сожаление из-за того, что фактически сделал произошедшее сейчас фикцией. Что струсил в такой малости.
Игнорирует сожаление о потерянном прикосновении, о потерянном признаке заботы, которого не получил исключительно по собственному желанию. По собственной глупости.
