Как-то так все и продолжается, постепенно входя в рутинную колею. Сатору нескончаемо болтает и сверкает искусственными улыбками, вновь возвращаясь к пакетам – Мегуми же молчаливо наблюдает за ним, сложив руки на груди и опершись плечом о дверной косяк. Его острым внимательным взглядом жжется между лопатками – но к этому Сатору давно привык.
И все идет относительно неплохо ровно до тех пор, пока Мегуми наконец не спрашивает:
– Зачем вы здесь? – и этого более чем достаточно, чтобы Сатору тут же замер, а его яркая улыбка вздрогнула.
Елочная мишура, которую он успел повязать себе вокруг шеи, вдруг начинает душить.
– Ты же знаешь, Мегуми, я эгоист, – в конце концов, произносит Сатору после затянувшейся паузы, на Мегуми не глядя; улыбка на собственных губах ощущается так, будто режет лицо. – И я не могу в это Рождество быть один.
И это даже не ложь – всего лишь полуправда. Вторая половина правды состоит в том, что Сатору знает – это первое Рождество Мегуми без Цумики, и он просто не может оставить ребенка одного. Но и сказать ему этого не может тоже – Мегуми наверняка воспримет подобные слова, как жалость, и тут же Сатору прогонит.
Но вот надавить на жалость самого Мегуми? Обратить эту жалость на него, Сатору? Такое может сработать.
Ради других людей Мегуми всегда готов на гораздо большее, чем ради самого себя.
И, да, это действительно срабатывает.
Потому что в ответ Мегуми только передергивает плечами и вдруг присоединяется к Сатору, принимаясь тоже разгребать содержимое пакетов. Разве что ворчит беззлобно:
– Хотя бы пальто снимите и руки помойте.
И лишь после этого до Сатору доходит, что он и впрямь все еще в уличной одежде.
С облегчением выдохнув и попытавшись потрепать Мегуми по макушке – тот предсказуемо уворачивается, – он идет снимать пальто.
А в ванной Сатору снимает также повязку и с отточенной осторожностью ее складывает, засовывая в карман – чтобы не намокла; чуть взъерошивает водой волосы, давая им свободно упасть. Думает о том, что надо бы сменить повязку на очки – у него всегда есть запасные. Но потом он еще кое о чем вспоминает.
Колеблется лишь пару секунд, думая о том, что сейчас его ждет предсказуемое разочарование – но потом все же тянется к одному из шкафчиков.
И замирает.
Потому что там, среди прочих вещей, лежат его очки – самим Сатору здесь и оставленные. Он выключает воду. Хватает очки.
– Мегуми-и-и, – начинает тянуть скуляще еще в коридоре, а зайдя на кухню – тут же перехватывает взгляд Мегуми. Машет перед ним очками и мурлычет чуть дразняще: – Я думал, ты их выбросил.
Какую-то долю секунды Мегуми смотрит на очки – но в результате лишь равнодушно пожимает плечами и отворачивается, возвращаясь к пакетам.
– Не люблю бессмысленно что-то выбрасывать.
Это правда. Конечно, правда.
Вот только дело в том, что Сатору прекрасно знает – хранить бессмысленные вещи он не любит еще сильнее.
Впервые за очень, очень долгое время в грудной клетке что-то теплеет.
Сатору тут же напяливает на себя очки, забивая на те, которые есть у него самого – собственная широкая улыбка вдруг начинает ощущаться куда менее искусственной и режущей.
А дальше следует ворчание Мегуми о расточительстве – еды Сатору накупил куда больше, чем нужно двум людям, а игрушки и гирлянды где-то есть и так, – и это заставляет тепло в грудной клетке загореться чуть ярче. Так, что даже больно.
А после Мегуми достает большую картонную коробку из очередного пакета, до дна которого они наконец добрались – и его обычная невпечатленность разбивается намеком на отвращение.
Сатору опять гогочет.
Хотя бы ради этого выражения на лице Мегуми стоило купить самый огромный торт из всех, которые только были в магазине. Ну, а еще ради того, что Сатору без сладкого жизнь себе не представляет.
Сочетание приятного с приятным.
А потом дело наконец доходит до того, чтобы устанавливать и наряжать все-таки вытащенную из шкафа искусственную елку – и Сатору очень много, очень драматично, очень старательно скулит, пытаясь нытьем и жалобами добиться, чтобы Мегуми к нему присоединялся.
И Мегуми сдается.
В Рождество он всегда сдавался – хотя обычно и не особенно сопротивлялся, куда меньше, чем в этот раз. Сатору прекрасно помнит каждое Рождество, которое в этом доме провел, вместе с Мегуми и Цумики.
Помнит, как он сам воодушевленно носился вокруг елки вместе с Цумики – да, чисто технически, в этой компании Сатору был взрослым, но по факту взрослым среди них всегда оставался Мегуми, – а Мегуми периодически отточенным движением вешал какую-нибудь игрушку и критично ее осматривал. В такие моменты Сатору каждый раз драматично благодарил и небеса, и преисподнюю – на всякий случай – за то, что этот ребенок тоже умеет веселиться, пусть и в своей, Мегуми-манере.
Цумики в ответ на это всегда заливисто смеялась, и даже у самого Мегуми уголки губ дергались.
Сейчас же лицо Мегуми абсолютно непроницаемо, огни только что включенной гирлянды мерцают в его серьезных, слишком взрослых глазах, и Сатору уверен, что и он в эти секунды тоже думает о Цумики.
