— Первая группа. Универсальный донор! Семьдесят три, нет, почти семьдесят четыре процента гемоглобина!
— Что я вам говорила! Отличный будет донор, — торжествует Шура.
Еще мгновение любуюсь этой хрупкой девушкой, для которой лучший подарок в день рождения — отдать четыреста пятьдесят граммов своей крови для спасения раненого бойца.
Следующим в кабинет входит заместитель секретаря парткома по пропаганде Василий Семенович Павлов.
— Возьмите и меня в доноры, — говорит он, пряча за спину правую руку.
Я хорошо знаю, что на этой руке от большого пальца по ладони струится красный рубец. Других пальцев нет.
…В майский вечер 1937 года в термическом отделении роликового цеха возник пожар.
Из открытой пасти электропечи валил белый дым. Первым по тревоге прибежал термист Василий Павлов. «Пробиться к лебедке… Любой ценой… Закрыть электропечь крышкой», — пронеслось в его голове. Шагнул в завесу дыма. Ощупью добрался до лебедки. Ее механизм подчинился не сразу. Наконец черная громадина крышки вздрогнула и стала медленно опускаться, закрывая печь. Стало еще труднее дышать, и, чтобы не упасть, Павлов правой рукой ухватился за кромку печи. Кинжальная боль полоснула руку, прошла навылет сквозь сердце…
— Возьмите у меня кровь, — повторил Василий Семенович, близоруко щурясь.
Как отказать Павлову, чтобы не обидеть? Усаживаем его в единственное в донорском пункте кресло.
— Не сердитесь, пожалуйста, на нас. Доноров у нас достаточно, а вы уже отдали свою кровь, спасая цех.
Павлов молча встает и, пряча изуродованную руку в карман брюк, ссутулясь, выходит из кабинета.
Из репродуктора голос Левитана:
— Граждане, воздушная тревога!
Работаем в шесть рук, еще внимательней, чем прежде. В убежище нам нельзя — может свернуться донорская кровь. А в ушах звучит: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!» И еще моя личная тревога: успела ли мама с моей маленькой дочкой добежать до бомбоубежища? За окном бьют зенитки. Нетерпеливо звонит телефон.
— Немедленно в укрытие! — приказывает начальник штаба МПВО завода Юрий Игнатьевич Дольский.
На столе растут деревянные штативы с пробирками крови. Дважды прибегают дежурные по комитету комсомола. Убеждают. Настаивают:
— За невыполнение приказа…
Наши руки двигаются все быстрее и быстрее. Молча показываем на штативы с кровью. Скольким раненым она спасет жизнь! И снова мысль о близких, и опять внимание переключается на работу.
Впрочем, на этот раз воздушный налет не состоялся. Защитники московского неба не позволили фашистским самолетам отбомбиться над столицей, и врагу пришлось сбросить свой смертоносный груз на поля Подмосковья.
Отбой воздушной тревоги.
В открытую фрамугу окна врывается шум сразу ожившей улицы. На стыках рельсов беспокойно позванивают трамваи. В репродукторе над входом в проходную снова звучит утренняя сводка Совинформбюро.
Катя Носова — сорок пятая. По срокам она уже может сдавать кровь. Но Катя бледна. Пульс частый. И этот неизвестно откуда взявшийся легкий шумок в сердце! Впрочем, известно: рабочий день стал двенадцать часов, питание скудное.
Медсестра ей ласково говорит:
— Ты же на больничном до понедельника.
Катя молитвенно складывает ладони:
— Возьмите у меня хотя бы полдозы! Мой Сережка на фронте, а я ничем не могу ему помочь. А вдруг его ранят, и некому будет дать ему кровь! — Она закрывает лицо руками.
— Не можем, девочка. После болезни ты еще не окрепла. Подождем немного…
— Я совершенно здорова, — настаивает Катя. — Спросите у моего мастера. Он вам скажет: план сборки выполняю на сто тридцать процентов. Гемоглобин у меня хороший. — Она с мольбой и надеждой смотрит на лаборантку, ища поддержки.
— Гемоглобин — шестьдесят процентов! — говорит Соня, помешивая в пробирке стеклянной палочкой. — И четыре миллиона эритроцитов в одном кубическом сантиметре.
— Вот видите! — радуется Катя.
Снова усаживаю девушку рядом с собой. Беру ее огрубевшие от тяжелой работы руки в свои.
— Подождем немного, Катюша. Вот аскорбиновая кислота, гематоген. Старайся получше питаться. И обязательно пей пивные дрожжи.
Катя опускает голову. Ее молчание давит на нас, как глыба льда.
— Хорошо. Приходи в следующий понедельник до начала смены. Если к тому времени ты окрепнешь…
Катино лицо проясняется. Улыбка трогает сухие губы.
За окном поликлиники уже густые лиловые сумерки. Но мы продолжаем работать.
— Можно войти!?
В пролете белой двери худощавый человек в линялой гимнастерке. Брюки цвета хаки заправлены в кирзовые сапоги.
Председатель цехкома ЦТП-2 Алексей Петрович Калганов, или Калганыч, как все его привыкли называть, — живая история завода. Есть люди, о которых говорят: «Родился в сорочке». О Калганыче можно сказать: «Родился пропагандистом».
— Доброго вам здоровья! — Калганыч аккуратно расправляет складки гимнастерки под тугим ремнем. Достав из кармана расческу, волосок к волоску причесывает начинающие редеть волосы.
— Сколько сегодня прошло доноров?
— Пятьдесят, Пятерым отказали: трое не дотянули по гемоглобину. Четвертый — Павлов из парткома. Пятый — тот, что вы прислали из цеха.
— А как Екатерина Носова?
«Все-то он знает!»
