Отец собирается, берет свой черный саквояж с инструментами, уходит в метель. Как всегда в таких случаях мы ждем его в тревожном ожидании. Прислушиваемся к звукам за окном. «Там-там», — стучит за окошком колотушка ночного сторожа. «Чик-чик. Чик-чик», — вторят ей половицы. За печкой проснулся и пиликает на своей скрипочке старый сверчок. Сколько времени прошло, как уехал отец? Час? День? Мы ждем, ждем. Наконец калитка подает голос. Звякает скоба. В облаке метели возникает отец. «Чаю! — кричит он с порога. — Земляничной заварки!» И все вокруг радуется. Булькает вода в чайнике. Старая кадка в углу, туго натянув железные ободья, хохочет деревянным басом, потому что понадобится много воды, чтобы помыться отцу.
Отгоняя сон, долго прислушиваюсь к молодому, счастливому голосу отца: он читает маме свои новые стихи. Отвоевав у смерти жизнь раненого лесника, он теперь воспевает радость победы.
…В больничном саду ветер раскачивает колосья зеленых метелок. Зерен в них нет — макушка кончается сизыми растопыренными усиками. «Настой из этих злаков, — объясняет отец, — целебен». — И называет растение по латыни.
…На высоких травах свежевыпавшим снегом лежат пахнущие жевелем и хлоркой больничные простыни. Неизвестно откуда и куда в небе проплывает облако. Из дырявого его рядна неожиданно начинает сыпать мелкий грибной дождик. А потом над крышей больницы появляется радуга. Вижу, как из окна палаты жадно смотрит на нее худой, бледный мужчина. Это из-за него несколько дней назад так волновался отец. Теперь он выздоравливает и будет жить долго-долго…
Черный докторский саквояж с детства связан в моем сознании с отцом. Кожа потрескалась, потускнела. Но никелированные замочки щелкают по-прежнему звонко. И тогда глазу открывается то, что так бережно всегда хранилось в нем. Тонкий ореховый стетоскоп. Полный набор хирургических инструментов, необходимых для срочной полостной операции. У каждого инструмента свой неповторимый голос. У долота глуховатый, но в то же время гулкий. У пилы — как у надоедливого шмеля. По-комариному тонко звенят пинцеты. Одни из них с острыми, как у щуки, зубчиками, другие без зубчиков, но столь же цепкие. Самые строгие — кохеры. Их рубчатые металлические лапки способны молниеносно захватить и зажать кровоточащий сосуд. А вот работяги-иглы, выгнутые, словно крохотные турецкие сабли. Разговаривают они друг с другом на верхнем «ля» и с полным правом считают себя незаменимыми.
Верный спутник отца, саквояж сопровождал его не только по засыпанным снегом вятским дорогам. Побывал он и в Берлине, куда молодой земский врач, по медякам собрав необходимые средства, поехал изучать большую медицину и ее королеву хирургию. Помню, как в гражданскую войну мама прижимала этот саквояж к груди в прорешеченной пулями теплушке, как забирал его отец с собою, уходя после трудного дня начальника лечебно-гигиенического отдела санчасти 3-й армии, гнавшей Колчака за Урал, на добровольное ночное дежурство в сыпнотифозный госпиталь. И каждый раз, когда руки отца открывали саквояж, замки его издавали легкий звук, похожий на вздох облегчения больного человека…
В последний раз бережно беру в руки семейную реликвию. Завтра я передам саквояж в госпиталь на Абельмановской заставе. Пусть эти инструменты помогают хирургам возвращать в строй раненых бойцов…
Под вечер раздался робкий стук в дверь кабинета. Худенькая женщина лет за сорок с порога глянула скорбными карими глазами.
— Слух прошел, — заговорила гостья, — что вы милосердную артель собираете. Так, может, и меня возьмете на подмогу? — Женщина грустно улыбнулась, и все ее тонко очерченное лицо с короной черной косы над чистым лбом вдруг осветилось тем внутренним светом, которым полны лики Андрея Рублева. — Не сомневайтесь, доктор, пригожусь для любой работы, хоть за малышами присмотреть, хоть белье старикам простирнуть. Ухаживать за слепыми умею. Отец мой был слепой. — Боясь, что откажут, добавила — Меньшой мой, Генка, мальчишка сметливый, помощником в чем будет. А старшие сыны на фронте.
Тогда не знала эта женщина, что дождется своих сыновей — и артиллериста Бориса, и летчика Володю. Но Володя вернется домой изувеченным. Не покладая рук будет выхаживать его мать. Но все это потом. А сейчас, подавшись вперед всем своим худеньким телом, она ждала ответа.
Я уже поняла, что передо мною тетя Дуня. Так по-родственному звали в округе эту женщину. Та тетя Дуня, что в свободное время была безотказной нянькой всем соседским детишкам, которая делилась с ними всем, чем могла, приютила и отогрела подлинно материнским теплом осиротевшего Генку.
Усадила женщину, взяла в свои ее тяжелые спорые руки.
— Спасибо, Евдокия Павловна. Будете членом нашей бригады и главной по опеке слепых. Приходите во вторник к девяти на занятия. Выдадим вам халат. Сорок четвертый размер подойдет?
— Подойдет, — грустно усмехнулась она. — Только халат я сама сошью. Вы не беспокойтесь!
