— Хорошенький, — шептала Схоуди. Она казалась более темной тенью на фоне окружающего мрака, ее присутствие скорее можно было почувствовать, чем увидеть: нечто обширное и высокое нависло над ним. Она погладила его щеку. — Борода только начала расти. Ты хорошенький. Я тебя оставлю.
Саймон беспомощно пытался увернуться от ее прикосновения.
— Ты ведь им тоже не нужен, правда? — сказала Схоуди, сюсюкая с ним, как с младенцем. — Я это чувствую. Схоуди знает. Ты брошенный. Я это чувствую по тебе. Но я послала за тобой Врена не поэтому.
Она устроилась рядом с ним в темноте, сложившись, как палатка, из которой вытащили распорки.
— Схоуди знает, что у тебя есть. Я слышала, как это поет у меня в ушах, видела во сне. Госпоже в серебряной маске это нужно. Ее Красноглазому господину тоже. Им нужен меч, черный меч, и когда я его им отдам, они будут ко мне благосклонны. Они полюбят Схоуди и наградят ее подарками. — Она ухватила пучок волос Саймона полными пухлыми пальцами и резко дернула. Боль показалась какой-то далекой. Как бы в вознаграждение она нежно пробежала рукой по голове и лицу юноши.
— Хорошенький, — повторила она. — Дружок для меня и как раз моего возраста. Вот я и дождалась. Я сниму эти сны, которые тебя все время беспокоят. Я все сны прогоню. Я это умею, знаешь? — Она еще больше понизила голос, и Саймон впервые осознал, что затрудненное дыхание двух его спящих друзей прекратилось. Он подумал, не затаились ли они в потемках, желая прийти ему на помощь. Если так, то он молит их не медлить. Сердце его казалось настолько же лишенным биения, как его налитое свинцом тело, но страх пронзил его и бился в нем, скрытый как пульс.
— Они меня выгнали из Хетстеда, — бормотала Схоуди. — Моя собственная семья с соседями. Говорили, что я ведьма, что я налагаю проклятия на людей. Выгнали меня. — Она начала отвратительно всхлипывать. Когда она снова заговорила, слова ее были неясны из-за слез. — Я им п-п-показала. Когда отец заснул пьяный, я заколола мать его ножом, и вложила нож ему в руку. Он убил себя. — Ее смех был горек, но лишен раскаяния. — Я всегда умела видеть то, чего не видели другие, и думать о том, о чем другие не смели. Потом, когда долгая зима пришла и не уходит, я смогла делать многое. Сейчас я могу делать то, чего другие не могут. — Голос ее звучал победоносно. — Я становлюсь все сильнее. Сильнее и сильнее. Когда я вручу госпоже в серебряной маске и Красноглазому господину тот меч, что снился мне, то я стану, как они. Тогда мы с детьми заставим всех сожалеть…
Пока она говорила, ее холодная рука как бы невзначай скользнула в вырез его рубашки и поглаживала его по груди, как ласкают собачку. Ветер утих, и в ужасающей тишине, которая за этим последовала, он вдруг осознал, что его друзей забрали. Никого не было в этой темной комнате, только Схоуди и Саймон.
— Но тебя я оставлю, — проговорила она. — Тебя я оставлю для себя.
Отец Диниван копался в своей еде, как бы пытаясь обнаружить среди оливковых косточек и хлебных крошек в чаше какое-то послание, способное помочь ему. По всему столу были расставлены яркие свечи. Голос Прейратса был громким и резким, как медный гонг.
— …Видите ли, ваше святейшество, все, чего хочет король Элиас, — это принятие вами того факта, что Мать Церковь может заниматься духовной жизнью людей, но она не имеет права вмешиваться в то, как их законный монарх распоряжается их телесной оболочкой. — Безволосый поп улыбнулся, необычайно довольный собой. Сердце Динивана упало, когда он увидел, что Ликтор скучно улыбается в ответ. Конечно, Ранессину известно, что Элиас таким образом практически провозглашает, что Божественный пастырь на земле имеет меньше прав на власть, чем земной монарх. Почему он сидит и молчит?
Ликтор неторопливо кивал. Он посмотрел через стол на Прейратса, потом бросил мимолетный взгляд на герцога Бенигариса, нового повелителя Наббана, который несколько нервничал под изучающим взглядом Ликтора и поспешно утирал жир с подбородка расшитым рукавом. Этот пир накануне праздника Лафмансы обычно считается официальной религиозной церемонией. Диниван знал, что хотя Бенигариса посадил на герцогский престол повелитель Прейратса Элиас, в этот момент герцогу хотелось бы побольше церемонии и поменьше конфронтации.
— Верховный король и его посланник Прейратс желают всего наилучшего Матери Церкви, святейшество, — сказал Бенигарис хрипло, не в силах выдержать взгляда Ранессина, как будто он видел в нем осуждение содеянного им — убийства отца, о котором ходили слухи. — Нам следует прислушиваться к тому, что говорит Прейратс. — Он снова обратился к еде, находя более приятной общение с ней.
— Мы обдумываем все, предлагаемое Прейратсом, — мягко ответил Ликтор. За столом снова наступило молчание. Толстый Веллигис и другие члены канцелярии снова обратились к своим тарелкам, явно довольные, что противостояние, которого так долго опасались, кажется, преодолено.
