Диниван обратил взгляд к остаткам своего ужина. Молодой священнослужитель, прислуживавший ему, наполнил его кубок водой: казалось разумным в эту ночь избегать употребления вина, — и протянул руку за тарелкой, но Диниван жестом удержал его. Нужно было иметь под рукой что-то, на чем можно сосредоточить внимание, чтобы не смотреть на источающего яд Прейратса, который не скрывал своего огромного удовольствия от того, что растревожил церковных иерархов.
Рассеянно катая по столу хлебные крошки, Диниван поражался тому, как неотделимо в этом мире великое от обыденного. Этот ультиматум короля Элиаса и ответ Ликтора когда-нибудь будут рассматриваться как событие необычайной важности, подобное акту Ларексиса Третьего, Ликтора Матери Церкви, который объявил императора Сулиса еретиком и отступником и отправил этого достойнейшего человека в ссылку. Но даже во время того памятного события, размышлял Диниван, наверное, нашлись священники, которые потирали носы, или устремляли взоры в потолок, или молча стенали по поводу боли в суставах — так же, как Диниван сейчас копается в остатках ужина, а герцог Бенигарис рыгает и ослабляет ремень на поясе. Да, такими люди и останутся навсегда: смесью обезьян и ангелов, их животная натура будет противиться рамкам, налагаемым цивилизацией, вне зависимости от того устремлены ли их помыслы в рай или в ад. Это вообще-то забавно… во всяком случае должно быть забавным.
Когда эскритор Веллигис попытался начать более спокойную застольную беседу, Диниван вдруг почувствовал странную дрожь в пальцах: стол слегка подрагивал под его руками. Землетрясение, — было его первой мыслью, но оливковые косточки на тарелке начали постепенно сходиться вместе, образуя перед его удивленными глазами руны. Он, потрясенный, поднял голову, но, казалось, никто больше за банкетным столом не заметил ничего необычного. Веллигис продолжал бубнить, его толстое лицо лоснилось, остальные гости с притворным интересом прислушивались к нему.
Остатки пищи на тарелке, сползаясь, как насекомые, сложились в два слова насмешки: Свинья со свитком. Ему стало не по себе, он поднял взгляд и встретился с черными акульими глазами Прейратса. На лице алхимика читался нескрываемый восторг. Один из его белых пальцев размахивал над столом, как будто писал что-то в воздухе. Потом он вдруг заработал всеми своими щупальцами одновременно, и все крошки и косточки на тарелке Динивана рассыпались как бы оттого, что рассеялись силы, их соединившие.
Рука Динивана невольно потянулась к цепи под сутаной, на которой висел тайный свиток; улыбка Прейратса исполнилась почти детского удовольствия. Диниван почувствовал, как тает его привычный оптимизм под действием несомненной уверенности красного священника. Он вдруг осознал, какой тонкой и непрочной тростинкой является его собственная жизнь.
— …Я предполагаю, что они не представляют настоящей опасности, — продолжал болтать Веллигис, — но это ужасный удар по достоинству Матери Церкви. То, что эти варвары устраивают самосожжения на общественных площадях — это ужасный удар, как бы вызов церкви! Это какое-то заразительное безумие, говорят, разносимое вредным воздухом. Я теперь не выхожу без платка, прикрывающего нос и рот.
— Но возможно, огненные танцоры и не сумасшедшие, — сказал Прейратс как бы между прочим. — Возможно, их видения более… реальны… чем вам хотелось бы думать.
— То есть… то есть… — забрызгал слюной Веллигис, но Прейратс не обращал на него внимания, его бесстыдно пустой взгляд, был все еще устремлен на Динивана.
Он не боится теперь зайти слишком далеко, подумал Диниван. Осознание этого показалось ему невыносимым. Его уже ничто не связывает. Его ужасное любопытство перешло в безграничный и ненасытный голод.
Не с этого ли началось крушение мира? Когда Диниван и его товарищи по Ордену Манускрипта вовлекли Прейратса в свои тайные совещания, они открыли юному священнику свои сердца и сокровенные архивы, оценив отточенную остроту ума Прейратса задолго до того, как стала заметна гниль в сердцевине его натуры. Они изгнали его из своей среды позже, но уже слишком поздно, кажется. Да, слишком, слишком поздно. Как и Диниван, этот поп сидел за столами сильных мира сего, но красная звезда Прейратса сейчас всходила, а путь Динивана казался темным и неясным.
Может ли он сделать что-нибудь еще? Он отправил послания к двум из еще оставшихся в живых носителям свитка — Ярнауге и ученику Укекука, но пока не получил ответа. Он также разослал предложения или указания другим разделяющим их убеждения, таким как лесная жительница Джулой и маленький Тиамак из болотистого Вранна. Он доставил в Санкеллан принцессу Мириамель и заставил ее все рассказать Ликтору. Он позаботился обо всех деревьях так, как того пожелал бы Моргенс: теперь ему лишь оставалось ждать и смотреть, какие это даст плоды.
