Уклонившись от бередящего душу взгляда Прейратса, Диниван обвел глазами столовую Ликтора, пытаясь рассмотреть все детали. Если эта ночь должна стать знаменательной, то ему следует запомнить как можно больше. Возможно, в будущем, более светлом, чем ему дано сейчас представить, стариком, стоя за плечом молодого художника, он станет вносить поправки: «Нет, это было совсем не так! Я там был…» Он улыбнулся, на миг забыв свои тревоги. Какая счастливая участь — пережить события этих темных дней, жить, не имея более трудной проблемы, чем досаждать какому-то бедному художнику, работающему по заказу!..
Миг задумчивости закончился для него с внезапным появлением в дверях, ведущих в кухню, знакомого лица. Что делает здесь Кадрах? Он пробыл в Санкеллане Эвдонитисе не более недели, что может делать он в личных покоях Ликтора? Только шпионить за гостями на ужине. Это что, из любопытства, или Кадрах… Падреик… чувствует зов прежних привязанностей? Противоречивых привязанностей?
Не успели эти мысли пронестись в голове Динивана, как лицо монаха скрылось в тени и потом совсем исчезло из виду. Через мгновение слуга с широким подносом в руках прошел через дверь, и стало ясно, что Кадраха нет в проходе.
И как бы в противовес смятению Динивана Ликтор вдруг поднялся со своего высокого стула во главе стала. Доброе лицо Ранессина было сумрачно; тени, отбрасываемые ярким пламенем свечей, сделали его каким-то древним и обремененным заботами.
Одним движением руки он заставил замолчать болтливого Веллигиса.
— Мы подумали, — проговорил Ликтор медленно. Голова его с белоснежными волосами казалась далекой, как вершина горы, покрытая снегом. — Мир, каким ты его описываешь, Прейратс, кажется разумным. В этом есть определенная логика. Мы слышали подобные рассуждения от герцога Бенигариса и его посланника Аспитиса, который здесь часто бывает.
— Графа Аспитиса, — резко сказал Бенигарис, его грубое лицо покраснело. Он выпил порядочно дикторского вина. — Граф, — продолжал он бесцеремонно. — Король Элиас возвел его в графский титул по моей просьбе. Как дружеский жест по отношению к Наббану.
Тонкие черты Ранессина исказила гримаса почти нескрываемого отвращения:
— Мы знаем, что вы с Верховным королем близки, Бенигарис, и мы знаем, что ты сам правишь Наббаном. Но сейчас ты за нашим столом в Доме Божием, за моим столом, и мы требуем, чтобы ты хранил молчание, пока не кончит говорить высший настоятель Церкви Господней.
Динивана потряс разгневанный тон Ликтора — Ранесеин обычно был мягчайшим из людей, — но его приободрила такая неожиданная мощь. Усы Бенигариса сердито дрогнули, и он потянулся за бокалом с неуклюжестью смущенного ребенка.
Голубые глаза Ранессина были уже направлены на Прейратса. Он продолжая в высокопарной манере, к которой редко прибегал:
— Как мы уже заметили, мир, который проповедуете ты, король Элиас и Бенигарис, можно в какой-то мере считать разумным. Это мир, в котором алхимики и монархи решают судьбу не только плоти человеческой, но и души и где прислужники короля поощряют заблудшие души к самосожжению во славу ложных идолов, если это служит их целям. Мир, где неопределенность невидимого Бога заменяется определенностью черного горящего духа, сжигающего духа, который обитает на этой земле — в сердце ледяной горы.
Безволосые брови Прейратса взметнулись вверх при этих словах: Диниван испытал момент холодной радости. Хорошо! Значит это существо еще способно удивляться.
— Выслушайте меня! — голос Ранессина набрал силу, так что на миг показалось, что не только эта комната погрузилась в молчание, но вместе с ней весь мир, как будто в этот миг освещенный свечами стол находится в самом центре Творения. — Этот мир — ваш мир, который вы проповедуете своими хитрыми словами, — это не мир Матери Церкви. Мы давно знаем о темном ангеле, который витает над землей, чья холодная рука тянется ко всем сердцам Светлого Арда, чтобы посеять в них смятение, но наш враг — сам архидьявол, непримиримый враг света Божьего. Будь вашим союзником действительно наш враг на протяжении тысячелетий или просто еще один приспешник царства тьмы. Мать Церковь всегда выступала против них и им подобных, и всегда будет на этом стоять.
Казалось, все в комнате затаили дыхание на нескончаемый миг.
— Ты не понимаешь, что говоришь, старик, — голос Прейратса был похож на шипение серы. — Ты ослабел, и ум твой помутился…
Как это ни позорно, ни один из представителей церковной канцелярии не поднял голос протеста или несогласия. Они смотрели огромными глазами на Ранессина, когда он наклонился над столом и спокойно выдержал злой взгляд попа. Свет, казалось, померк во всем банкетном зале, оставив освещенными лишь две фигуры: алую и белую, а тени их все вытягивались и вытягивались…
— Ложь, ненависть и алчность, — сказал Ликтор негромко, — это знакомые, стародавние враги. Неважно, под чьим знаменем они маршируют.
