На этот раз всё начиналось медленно. Он сам снял с неё очки и стал целовать глаза, испытывая необычайное наслаждение от этих тёплых, влажных прикосновений. Выпростал её руки из просторной ночной рубашки и долго ласкал плечи и полные, ленивые груди, а она наклоняла их над его лицом, чтобы он ловил губами их нависшую тяжесть. Сбросила рубашку, как лягушачью кожу, повернулась к нему, прижалась… но медлила, позволяя свободно течь времени и накапливаться истоме. И вдруг резко опрокинула его навзничь и стала бёдрами сильно вбивать в пружинистую кровать, не впуская в себя, но твёрдо усмиряя, мучая, напрягая. Потом впустила с внезапным захлёбом – и опять всё слилось в вихре. Подушки валялись на полу, призрачно белея. В её движениях он распознал дразнящую уклончивость: когда у него начинался сильный прилив, она отстранялась, чтобы через минуту, сдержав и успокоив, ещё сильнее вобрать в себя. Казалось, она томит его, как вчерашний глинтвейн, на медленном огне, не дозволяя вскипеть. Время то ли летело, то ли остановилось, ему запомнился один стоп-кадр: она сидит на нём, крепко упираясь напрягшимися коленями в постель, отогнувшись всем телом назад и закинув локти за голову, а он тянется руками к медленно качающимся грудям и не может дотянуться…
Вдруг из-за стены ему смутно послышался хорошо знакомый, сдавленный стон жены, похожий на крик раненой птицы. Он встрепенулся, но хозяйка наклонилась и закрыла ему рот долгим, изнуряюще-пронзительным поцелуем. Опять разожгла его до точки кипения, но уже не стала охлаждать, а позволила перелиться через край – мимо себя. Он извергнулся бурно, всем тем желанием, которое накопилось в нём за эту ночь в ожидании новогоднего счастья. Быстро стало клонить ко сну. Она подложила ему под голову подушку, укрыла одеялом, поцеловала, шепнув на одном дыхании, как ребёнку: «Спи, милый!» Уже засыпая, он услышал, как она тихо вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. В соседней спальне раздался её голос…
Уже начало светать, когда он проснулся от скрипа дверей и в белеющих сумерках вернулся в большую спальню. Жена спала, он лёг рядом, уткнулся головой в подушку. В ноздри ему ударил запах жасмина…
Было уже далеко за полдень, когда его разбудили яркий свет и смех: жалюзи были подняты, солнце било в глаза, рядом с кроватью стояли жена с хозяйкой – уже не в брюках, как вчера, а в тёмно-бордовой короткой юбке, открывавшей её колени и крутой подъём бёдер. Жена была одета в незнакомую ему просторную сиреневую блузку с низким вырезом.
– Подарок! – воскликнула она, чмокнула хозяйку в щёку и пригласила мужа полюбоваться.
Блузка ей в самом деле очень шла, бросая яркий отсвет на её лицо, и жена выглядела в ней чуть-чуть незнакомой, помолодевшей и вместе с тем более степенной, вызывая в нём какой-то смутный рой желаний, словно они с хозяйкой соединились в одно целое.
Вчетвером позавтракали, допили шампанское, встали в кружок, обнялись на прощание.
Вызвали такси, и гости, закутавшись, вышли на мороз, провожаемые пожеланиями новогоднего счастья. Жена в машине прижалась к нему, он положил ладонь на её нейлоновое колено под шубкой:
– Не холодно?
– Теперь нет.
Она прикрыла его ладонь своей – и началась яростная любовная схватка двух ладоней на её колене. Поскорее бы добраться до дому! На него уже накатывало предчувствие особенно горячей, пронзительной близости. И вместе с тем он ощущал, что в его желание затесалось что-то постороннее, колющее, какой-то острый угол, на который оно натыкается. Глинтвейн, жасмин, близорукий прищур… этот образ бередил его – и усиливал влечение к жене.
Войдя в дом, они крепко обнялись.
– Давай потанцуем! – вдруг предложил он. И почему-то добавил по-английски: – Dance me to the end of love.
Она прильнула к нему:
– Ты очень-очень! Я тоже. Ещё бы! В этом году у нас с тобой ещё ничего не было…
Они танцевали, ощущая лёгкость и праздничность во всём теле. И вдруг он чуть не взвыл от боли, осознав, что если он сейчас же не увидит хозяйку, не обнимет её до хруста костей, не вольётся в её вихрь, то умрёт от тоски. И так суждено ему до скончания дней – ползти по её следам, за её тёмно-бордовой юбкой, умоляя, жалуясь, угрожая.
– To the end of love, – повторил он, уже не соображая, что говорит.
У неё на всё был какой-то особый взгляд, чуть сбоку. Когда они гуляли по городу, она время от времени останавливалась и делала шаг в сторону, чтобы в иной, смещённой перспективе увидеть улицу и дома. А в парке она любила переходить от аллеи к аллее наискосок, по траве. Ему очень по душе были такие отступления от прямых линий. И он воображал, какой она будет, когда они наконец останутся наедине, сколько всего нежданно-радостного она внесёт в кутерьму первой близости.
Между ними ещё ничего не было, кроме совместных прогулок и нарастающей, как снежный ком, потребности общения. Встречи должны были ненадолго прекратиться – он уезжал в заграничную командировку.
– Что вам привезти?
– Что-нибудь из слоновой кости. Пусть хоть муху, но из настоящей.