Тихое хихиканье прорезало воздух, легкое, словно паутинка бабьего лета, сотканная из дыма. Альтсин скорее ощутил его шестым чувством, чем услышал, но и этого хватило, чтобы ведьма, сидящая за столом, окаменела. Потом с явным трудом повернула голову влево.
Из клубящихся под стеной теней вышла женщина, что казалась высушенным трупом. Свободные серо-бурые одежды свисали с нее, как со швабры.
Первая мысль, что пришла к вору, звучала так: «Милостивая Владычица, найди ее кто спящей под деревом – сразу принялся бы копать могилу. Разве что оказался бы это голодный волк: тот попытался бы спрятать кости на черный день».
Лицо женщины напоминало яблоко, пролежавшее в подвале несколько… десятилетий, а тело двигалось так, словно она сражалась с ним за каждый шаг.
Она притворяется, понял вдруг вор, как опытный моряк по цвету моря знает, какая глубина скрывается под килем. Ее развлекает ситуация. Она стара, это правда, но старостью столетней дубовой жерди, которая переломит еще не один хребет.
Старушка доковыляла до стола и с сопением свалилась на стул. Рядом с монахами.
Хихикнула снова:
– Ху-у-ух… кажется, здесь кто-то говорил о моей смерти, потому как вдруг у меня в спине заломило. – Глаза ее, два кусочка затуманенного неба в сети морщинок, прошлись по всем, ни на ком особенно не останавливаясь. – Налей мне капельку, парень.
И где-то через три удара сердца палец, похожий на сухую веточку, ткнул в Домаха:
– Я тебе говорю, дитя. Налей мне немного вина.
Альтсин перевел.
– Я когда-то была в его краях. – Женщина смотрела, как гигант придвигает ей кубок и наливает. – Еще, еще, золотце, такому старому дереву, как я, надобно много влаги. Юг, каменные взгорья, города, жарящиеся на солнце, плантации олив и виноградники. Мужчины в белых нарядах, женщины в синем, зеленом и золотом. И везде часовенки Той, Что Спасает.
Домах наполнил посудину и вежливо подал ее старушке.
Та опорожнила ее несколькими глотками и снова сунула ему под нос:
– Лей, дитя, не жалей.
Это как раз можно было и не переводить.
Все они смотрели, как старушка со вздохом нескрываемого наслаждения опорожняет второй кубок. А потом подталкивает монаха снова.
Прежде чем видение кучи обтянутых сморщенной кожей костей, валящихся под стол, успело угнездиться в голове Альтсина, старая ведьма взглянула на ту, что помладше.
– Она чиста. Как вода из Источников Манэ. На нее не накладывали чар. Даже исцеляющих, что хорошо свидетельствует о разуме приора. Сила, что ты ощутила, имела другой источник.
– А ты ее почувствовала?
– Естественно. Но в океане плавает вдоволь кораблей. Начинается весна, движение между севером и югом растет. А на кораблях есть чародеи и жрецы.
– Чародеи и жрецы, – скривились ее губы. – Я чувствовала горящий дом, а ты говоришь, что это была свеча. Старость…
– Старость… Я ее познала. И у меня достаточно опыта, чтобы под отсветами горящего дома увидеть солнце, скрытое в волнах.
Бледность, серая и растрескавшаяся, словно плохая заправка каменщиков, покрыла лицо Эурувии. И дело тут было не в прозрачной аллегории о солнце и волнах, но в словах, которые раздались раньше. «Я ее познала».
– Ты была в половине дороги домой, дитя, когда ощутила что-то в море. А потом пришли вести, которые заставили тебя повернуть и начать искать. Множество твоих сестер теперь бегут за ответами на вопрос, который боятся задать вслух. Это – уже? Оум вас не успокоил?
На щеки младшей женщины вернулась краска.
– Это не твои дела.
– Ошибаешься. Мои. Долина забыла, что она не цвет острова, а его корни. Она должна служить, а не властвовать.
– Именно это она и делает.
– Нет, дитя. Не это. Ваши приготовления бессмысленны, а дорога, которую вы выбрали, ведет в пропасть. – В голосе старухи внезапно появилась новая нота. Печаль. – Хочу тебя успокоить. Это – не то, чего ты испугалась. Пока еще нет.
Стул заскрипел, резко отодвинутый назад, а Черная Ведьма вдруг выросла над столом, ударяя стиснутыми кулаками в стол:
– Замолчи! Ты не имеешь права так со мной говорить! Я заплатила за это…
– Золотце, – шепот Гуалары, казалось, наполнял пространство и шел со всех сторон, хотя Альтсин готов был поклясться, что она не открывала рта, – я много лет страдаю от того, что мы сделали. Но ты знала цену и награду. А теперь заставляешь меня думать, что, во-первых, ты не хотела платить, а во-вторых, не можешь это использовать? Не совершили ли мы ошибку, отсылая в долину самых молодых из нас, неопытных и полных амбиций, которые погасить может только возраст?
– Не следует говорить об этих делах при чужаках!
