Памяти Каталонии. Эссе (сборник) полностью

Располагая хорошим запасом товара и достаточным капиталом, любой образованный человек в состоянии сделать книжную торговлю небольшим, но надежным источником средств к существованию. Если не заниматься редкими изданиями, этой профессией совсем не трудно овладеть. У вас будет огромное преимущество, если вы хоть что-то знаете о содержании книг. (Большинство книготорговцев не знает ничего, это нетрудно увидеть, просмотрев профессиональные газеты, в которых они помещают свои объявления. Если вы не обнаружите там «Закат и падение» Босуэлла, будьте уверены, что найдете «Мельницу на Флоссе» Т. С. Элиота.[75]) Кроме всего прочего, это гуманное занятие, которое невозможно вульгаризировать сверх определенной меры. Торговые объединения-гиганты никогда не смогут выдавить мелких независимых книготорговцев, как они выдавили бакалейщиков и молочников. Но рабочий день в этой сфере очень долог – я-то работал не на полную ставку, а мой работодатель вкалывал по семьдесят часов в неделю, не говоря о постоянных сверхурочных поездках за книгами, – и это отнюдь не полезно для здоровья. Как правило, зимой в книжных магазинах чудовищно холодно, потому что, будь там теплее, окна запотевали бы, а витрина для книготорговца – первое условие прибыли. К тому же книги собирают больше, притом самой ядовитой, пыли, чем какие бы то ни было предметы, придуманные человеком, и верхний обрез книги – это место, где предпочитает умереть каждая муха.

Но подлинная причина, по которой я не хотел бы всю жизнь работать в книжной торговле, состоит в том, что во время работы там я разлюбил книги. Продавец книжного магазина вынужден лгать о содержании книг, и это вызывает у него неприязнь к ним; еще хуже то, что он постоянно должен стирать с них пыль и переставлять с места на место. Было время, когда я действительно любил книги – любил их вид, запах, любил прикасаться к переплетам, особенно если изданию больше полувека. Ничто не доставляло мне большего удовольствия, чем за шиллинг купить целую кучу книг на каком-нибудь сельском аукционе. У потрепанных книг, неожиданно обнаруженных среди всякого хлама, – сборников второстепенных поэтов XVIII века, устаревших географических справочников, разрозненных томов давно забытых романов, комплектов женских журналов шестидесятых, – особый аромат. Для случайного чтения – лежа в ванне, например, или поздно ночью, когда не можешь заснуть от усталости, или в те оставшиеся до ланча пятнадцать минут, когда нечем себя занять, – нет ничего лучше, чем взять в руки старый номер «Газеты для девочек». Но, приступив к работе в книжном магазине, я перестал покупать книги. Имея постоянно перед глазами массу книг – пять-шесть тысяч томов одновременно, – начинаешь уставать от них и даже испытывать легкое отвращение. Теперь я время от времени покупаю какую-нибудь книгу, но только если это книга, которую я хочу прочесть и не могу одолжить у знакомых на время. И я никогда не покупаю старья. Сладковатый запах ветхой бумаги больше не волнует меня. Слишком живо напоминает он о чокнутых покупателях и мертвых мухах.

Испанская война, вероятно, породила больше лжи, чем любое другое событие со времен мировой войны 1914–1918 годов, но я сомневаюсь, что при всех этих истреблениях монахинь, насилуемых или распинаемых на глазах у репортеров «Дейли мейл», наибольший вред принесли фашистские газеты. Понять истинный характер борьбы помешали британской публике прежде всего левые газеты, «Ньюс кроникл» и «Дейли уоркер», прибегавшие к более тонким методам искажения.

Они старательно затемняли тот факт, что испанское правительство (включая полуавтономное каталонское) гораздо больше боится революции, чем фашистов. Теперь почти ясно, что война закончится каким-то компромиссом, и есть основания сомневаться в том, что правительство, сдавшее Бильбао, не шевельнув пальцем, хочет одержать победу, – и уж совсем нет никаких сомнений в усердии, с каким оно громит своих революционеров. Режим террора – подавление политических партий, удушающая цензура прессы, беспрестанное шпионство и массовые аресты без суда – набирает силу. В июне, когда я покинул Барселону, тюрьмы были переполнены – обычные тюрьмы давно уже переполнились, и заключенных рассовывали по пустым магазинам и любым помещениям, которые можно было превратить во временную тюрьму. Важно отметить, что заключенные – не фашисты, они там не потому, что держатся слишком правых взглядов, а наоборот – слишком левых. И сажают их те самые страшные революционеры, при имени которых Гарвин[77] дрожит мелкой дрожью, – коммунисты.