Золотые ягоды застыли в янтарном сиропе, разлитом по похожим на хрустальные сундучки розеткам. Едва отдышавшийся после жара духовки лимонник источал аромат, который сплетался в носу с запахом свежезаваренного белого чая с земляникой. Абрикосы в простой дачной миске были похожи на детские щеки, которых касалось полуденное солнце из раскрытого настежь окна. Драгоценнее рубинов сверкал домашний вишневый мармелад.
– Итак, – Любовь Евгеньевна Озеркина сделала глоток чая, – чего вы хотите от моей весьма нескромной персоны, мсье Гуров? – Ее голос звучал уверенно. За светским лоском в нем слышались крестьянская безжалостность и сила. – Грехи моего прошлого всем известны. Спасибо сыну. Но его девочку – она, кажется, какая-то айтишница? – я не трогала. Он взрослый мужчина. Его личная жизнь мне неинтересна. Как говорится, – она расслабилась в кресле, положив ногу на ногу, – not guilty.
Гуров положил на стол упакованную в пластик записку с дизайнерского платья.
– А по-моему, вы как раз активно искали пути к сближению с Лизой.
Озеркина пожала плечами:
– Бросьте! Просто жест вежливости богатой потенциальной свекрови. Мне бы в свое время так! А то, знаете, бродишь юной вдоль витрин всех этих брендов с настроением «Хороша я, хороша, да плохо одета. Никто замуж не берет девицу за это. Пойду с горя в монастырь, Богу помолюся. Пред иконою святой слезами зальюся», – меланхолично процитировала она строчки народной песни. – А потом становишься старой и можешь купить это все себе, но вся роскошь так комично или уродливо смотрится, что уже не нужно.
– В записке указана более нетривиальная мотивация, – покачал головой Гуров. – Позвольте, прочту? – Сыщик не дождался ответа. – «Дорогая Лиза! Мы незнакомы, но ты наверняка слышала от Глеба, что я монстр. Мой слабохарактерный сын, как всегда, ошибается…»
Он вопросительно посмотрел на Любовь Евгеньевну, не закончив чтение.
– Вы говорили, что вам неинтересна жизнь сына, но даже в таком коротком тексте даете ему оценку.
– Я говорила, что мне неинтересно, с кем спит Глеб. Но не сам Глеб.
– Кто-то еще знал о подаренном вами платье?
– Нет.
– В день похорон Колтовой вы посылали курьера с букетом кустовых роз ему в тон?
– Нет.
– Такие цветы приносили от вас на кладбище, напугав беременную подругу Лизы, на следующий день?
– Нет! Да о чем, в конце концов, речь?! – вспыхнула Озерова.
– О том, что кто-то выкрал ваше платье из похоронного агентства, где одевали Лизу. И дважды принес ей совпадающие по цвету с этим нарядом цветы.
– Так может, это все и есть одно большое совпадение? – Под оценивающим взглядом Гурова она помрачнела. – Мало ли… Не знаю, сможете ли вы меня понять, Лев Иванович. Хотя, впрочем, мне это и не нужно. Но одно дело – не нуждаться ни в чьем одобрении, и другое – не нуждаться в других. Деньги позволяют мне не вспоминать, что тюрьма сделала с моим телом, каждый день. Но я знаю, что мое время уходит. Во второй половине жизни, – она слегка наклонила голову, – печально быть матерью, которая утратила всякую связь с детьми. Моя дочь в могиле, а я, как христианка, отрицаю спиритизм, – она выпрямилась, – что не отрицает моей, видит Бог, готовности вечно вымаливать у своей малышки прощение. Хоть перед хрустальным шаром. Хоть за доской Куинджи. Хоть на «Битве экстрасенсов». Хоть за полным взявшихся за руки идиотов столом. – Озерова поискала глазами виски, но взялась за тонкую ручку чашки чая. – Увы, никакой медиум не заставит меня скрыться от осознания, что моя подлинная плоть и кровь истлела в гробу, а предательское тело, пустая оболочка, когда-то выносившая и отдавшая миру это живое существо, печатает сказки для чужих детей. Посторонних. – Она схватилась за виски. – Других.
– У вас еще есть сын, – тихо сказал Гуров.
– Сколько у вас детей, Лев Иванович?
– Мне не довелось стать отцом.
– В чем-то я вам завидую. Вы не узнаете, что даже мертвый ребенок милосерднее того, который тебя и после смерти будет ненавидеть.
Она подняла лицо, и оно показалось Гурову восковым и застывшим, как маска в Музее мадам Тюссо, несмотря на объятия мягкого полуденного свечения солнца, которое бывает только в разгар лета.
– Искру я сломала своей нарциссической давильней. Не удивляйтесь. – Она перехватила его слегка удивленный взгляд. – Мужу актрисы ли не знать, что все творческие люди – нарциссы?
– Наблюдения за окружением супруги, – осторожно сказал Гуров, – скорее навели меня на мысль, что в нем много истериков и истероидов.
– Выбор увидеть в эти людях прежде всего досадную привычку потакать своим эмоциям и интенцию «посмотри на меня», – понимающе кивнула Озеркина, – весьма благороден с вашей стороны.
– Как вы обращались с дочерью?
