– Мне назло, – твердо заявила Озеркина. – Чтобы опозорить меня перед друзьями, чьи сыновья и дочери поступали не ниже Вышки. Ну и чтобы потрепать знаменитой матери нервы. Он знал, что у меня здесь послушание для всей семьи, и обещал меняться со мной местами: проводить учебный год здесь, а июль и август – в столице.
– Но никуда не уехал, потому что Искра убила себя в его первую летнюю сессию?
Любовь Евгеньевна кивнула:
– Это произошло пятнадцатого июня. На мой день рождения. Я нашла дочь, как подарок, оставленный родителями, под утро. На глазах у собиравшей клубнику попадьи с ее выводком деток. – Она презрительно фыркнула. – Какой-то отдельный кабинет в аду для нерадивых матерей! Ну, потом, как вы знаете, Глеб, мой сынок-отличник, сделал все, чтобы упечь меня за решетку. Даже на передачу к Андрею Малахову сходил. – Она разлила настоявшийся чай по чашкам и позвонила в колокольчик, вызывая Ольгу. Та явилась с подносом, на котором лежали сэндвичи с садовой зеленью, красным луком и копченым мясом.
– Вы смотрели передачу? – спросил Гуров.
Она грациозно опустилась в кресло, незаметно отставив ногу назад таким образом, чтобы она слегка уперлась в мебель.
– А как же?! В СИЗО. С новыми, так не похожими на жильцов нашего дома на Кутузовском соседками. – Она расхохоталась, коротко и неестественно. – Зато мой сын продолжал жить здесь. Разорвал связи с золотой московской молодежью, с представителями которой дружил. Мог жениться на Наде Михалковой или Лизе Боярской. У нас с вами был бы настоящий повод встретиться!
Озеркина снова позвала Ольгу, и на столе оказались профитроли с салатом из индейки и десерт с уложенными слоями печеньем, деревенской сметаной и малиной.
– Хотя у него, конечно, остались, – она сделала кислую мину, – замашки богемы. Например, идея похоронить Искорку на деревенском кладбище в Пристанном, где она себя убила, – это его версия булгаковского платка Фриды. Чтобы, вернувшись из колонии, я вечно жила здесь, вспоминая тот свой день рождения. – Взгляд Озеркиной остекленел. – Мой сынок знает, что я, как христианка, не посмею перезахоронить тело. Он у меня с детства мальчик с воображением! Знает, что мать-писательницу особенно ранит литературная месть.
– Это ведь как «Что-то не так с Кевином». Ему есть в кого быть жестоким, верно?
– Ну, не до такой же степени, верно?
– Тогда о каком «странном поведении Глеба» идет речь в записке, которую вы прикололи к платью, присланному Лизе? Какие ее опасения могли понять только вы?
– Я просто искала повод для встречи с девушкой моего сына, полковник. Нет, она сама мне действительно неинтересна. Но иногда люди нужны нам как инструмент, ключ, которым мы открываем ту или иную запертую дверь. Мужчина мирится с женщиной, внушая надежность ее подругам. Женщина показывает мужчине, что годна для длинной дистанции, задаривая подарками его ненавистную мать. Дети давят на родителей, вызывая в качестве адвоката бабушку. «Олень подстреленный хрипит, лань, уцелев, резвится…
– …Тот караулит, этот спит – и так весь мир вертится…» – продолжил цитату из «Гамлета» Гуров.
– Мне приятно, что мы говорим на одном языке, полковник. Вы не против отпустить меня ненадолго? Я должна срезать, отнести и расставить в вазах розы к вечерней службе. Мое послушание не терпит поблажек даже во имя расследования гибели несостоявшейся невестки. На кону спасение моей души, с которым и так полно проблем.
– Я понимаю.
– Отлично! Мой сад, беседка, Ольгино волшебство в вашем распоряжении.
– Спасибо.
– Если бы много лет назад кто-то сказал мне, что общение с вашим ведомством может быть таким приятным!..
Ангелина злилась на Павла за молчание, которое он обрушил на нее за поездку на кладбище. Она тосковала по подруге. Делала свою работу. Попробовал бы он так же упрекнуть за преданность делу кого-нибудь из коллег, например тех же сестер Береговых. Милые Леля и Лиля насквозь проткнули бы его обожаемыми каблуками-шпильками и расчленили всем набором палача святой инквизиции, с которым, наверное, не расстаются, даже когда спят! Может, ей вообще почудились все эти цветы, нищенка – какая-то материализовавшаяся кладбищенская хтонь! Ну, и гормоны, конечно. Ничего криминального (во всех смыслах!) не случилось, в конце концов!
За окном темнело. Ангелина изнывала от тоски, которую не помогли заглушить ни скроллинг золотых купальников на «Озоне», ни ведро мороженого с соленой карамелью, ни йога для беременных, ни сериал «Зачистка» об уборщике мест кровавых преступлений. Все это не радовало без Павла. Никто не пытался купить ей все. Никто не отбирал мороженое, чтобы быть обнаруженным с ним в обнимку на балконе. Никто не валился на бок из позы воина. И никто не отпускал занудных комментариев по поводу киноляпов в показе работы криминалистов.
