Из всех окон в «Нейротрауре» свет горел только в кабинете самого беспринципного менеджера Александра Бориславовича Чувина – златовласого Аполлона с благородной бледностью и драматичным изломом густых темных бровей, подчеркивающих амбициозную сталь серо-голубых глаз.
Этот человек был способен прислать на детские поминки клоунов и отправить на похороны девушки, любившей арию из диснеевской «Анастасии», распорядителя в костюме и гриме Распутина. Клиентам он представлялся как «редуцент высшего уровня» и «падальщик, которому нет цены».
– Ангелиночка, свет потухших очей моих! – устало моргнув, поприветствовал он. – Зацени, какие краски. – Чувин кивнул на монитор. – Ищу костюм для распорядителя на маркетплейсах. Планирую церемонию прощания с супругами, погибшими в автокатастрофе. Каких проницательных людей мы потеряли, скажу я тебе! Бедолаги мечтали умереть в один день и отпраздновать это событие в стиле «Битлджус». – Он открыл ящик письменного стола и достал набор конфет в виде синих сахарных червей. – Угощай бебика!
– Спасибо.
Ангелине стало не по себе при виде конфет цвета волос Лизы. Интересно, сколько еще она будет ассоциировать этот оттенок синего с ней?
– Есть планы на девичник? Что-нибудь в стиле «Фокуса-покуса», например?
На его компьютере заиграла песня Come Little Children, которую в одноименном фильме пела, чаруя детей, древняя ведьма в исполнении Сары Джессики Паркер. Ангелина обожала и саундтрек, и фильм.
– Пока не думала об этом, – солгала Ангелина. – Но идея отменная. Вообще хочется отвлечься. Есть какое-нибудь дело для меня?
– Есть, – он расплылся в улыбке, – дело как раз для тебя.
В предвечернем свете Волга походила на голубое одеяло с молочно-лиловыми и розовыми разводами, которым мама укрывала маленького Льва в детстве. Подхватив грипп, он играл на нем в бумажные кораблики, и блестящий лен мягко тек под их разлинованной для диктантов кормой.
Он вспомнил заученное когда-то стихотворение Роберта Стивенсона:
Оно точно отражало его метод расследования преступлений, который у сыщиков формируется на протяжении всей жизни так же сложно, как почерк, modus operandi серийных убийц, присущий каждому из них уникальный метод выбора, сталкинга и мучений жертвы. И если последнему посвящались неоглядные дали книжных стеллажей во всех магазинах мира, то о первом молчали. И сыщиков это вполне устраивало. Потому что незачем объяснять зверю, как работает механизм капкана, расставленного на него.
Гуров видел жизнь других похожей на развитие сценического конфликта, кульминацией которого, но никак не самостоятельным событием было преступление. И если остальные следователи считали виновного его творцом, автором, то Гуров видел в нем предсказуемого статиста в постановке одного из вечных сюжетов о забронзовевшей зависти, мучительной ревности, взлелеянном плане мести, ненасытной алчности, оскорбленной невинности, отвергнутой или страдающей любви.
Нападая и защищаясь, мучая и страдая, затаившись и взывая к отмщению, преступники не приглашали его в свой нарратив, не предлагали золотой билет на фабрику своих кошмаров, как Вилли Вонка. Секрет состоял в том, что виновного не нужно искать. Он уже был на сцене и играл двойную роль – того, кого видят в супермаркете и на улице каждый день, и сталкера. Оставалось только заставить его вторую личину выйти из-за кулис.
Рыжий козленок, привязанный к колышку на полянке с сочной зеленой травой, поднялся на тонкие ножки и потянулся губами к руке Гурова. Сыщик ласково погладил его по носу:
– Как тебя зовут, кроха?
– Его зовут Берни, – донесся до сыщика мужской, но медово-напевный голос.
– А вас – отец Хрисанф?
– Он самый, сын мой.
– У тебя сегодня, – Александр Бориславович Чуев вел Ангелину по одной из потайных винтовых лестниц «Нейротраура» в торжественный зал, – подопечная мечты.
– Щедрая старушка, завещавшая все танатопрактику, который сделает ее красивой?
– Побойся бога. Что за заоблачные мечты?
