Любовь Евгеньевна кивнула.
– Ему пришлось повозиться с ней. Но я бы дорого отдала за лицо моего обожаемого сына, когда ее обнаружили. – Она вдруг легко улыбнулась. – Это ведь он нашел ее?
– Вы хотели отомстить ему через нее?
– Просто, полковник, не зря говорят, что есть Бог на свете. Он нашел невесту так же, как я в свое время Искру.
– Но в отличие от вас Глеб не был виновен в ее гибели.
– Я тоже! Искра – грешница, – процедила Озеркина. – Она лишила себя жизни сама!
– После того, как вы годами избивали их с братом? Мучили у них на глазах животных?
– Моему сыну все равно не стоило сажать меня за решетку! Я его мать, он моя плоть и кровь. Жил на всем, что заработано моим трудом!
– Вы так ненавидите своих детей, – тихо сказал Гуров. – Почему вы не натравили своего монстра на них?
– Вам не понять, – гордо ответила она. – Что бы вы там ни думали, Егор всю жизнь любил только меня. Он любил меня и знал: я не могу допустить, чтобы мой род прервался. А мы восходим к древним озерным сказочникам. Наши предки жили в деревнях на берегах Ханки.
– В Приморском крае?
– Бывали там? – удивленно приподняла бровь Озеркина.
– По делам службы, – сухо ответил Гуров.
– Мой прапрадедушка рассказывал светлые сказки о местных рыбаках. Его отовсюду приезжали слушать. А его мать вообще умела заговаривать боль волшебными историями об отважных царевичах, добрых девушках, оборотнях, ведьмах и колдунах. Беременные, чей живот она таким образом сохраняла, рожали здоровых, красивых, удивительно одаренных детей, с красивыми музыкальными голосами, богатым воображением, восприимчивых к чужим, даже маленьким, радостям и обильному горю.
– Глеб выбрал иной путь, – пожал плечами сыщик.
– У него не было другого выбора, кроме как разделить мой. Обнаружив, что беременна им, я взялась за проект сказок про озерных ведьм. Издательство оплатило поездку в родные края. В общем, Глеб родился во владивостокском роддоме и, когда после трех часов мучений врачи приложили его к моей груди, посмотрел на меня глазами, будто наполненными озерной водой, вдоль которой я бродила, живя на базе отдыха восемь месяцев. Как будто он всей кожей впитал тот мир и мой быт. Печатная машинка, запеченный окунь ауха с шинкованным луком и жаркий камин в домике.
– Простите, но мы не в сказке живем. И вы – не героиня преданий про озерных ведьм, – с легкой досадой проговорил Гуров. Ему поперек горла вставала эта попытка романтизировать собственную жестокую натуру, стремление Озеркиной доказать сыщику, что все происходящее – суровая длань судьбы, а вовсе не попытки больных людей потешить свое эго за счет страданий и гибели окружающих.
– Что есть ваша работа, Лев Иванович, если не череда страшных и ужасных сказок? – задумчиво возразила ему Любовь Евгеньевна. – Чем преступления, в которые вы погружаетесь, отличаются от настоящих сказок Джованни Франческо Страпаролы, Джамбаттисты Базиле, Ричарда Джонсона, Шарля Перро, Александра Афанасьева, Эрнста Теодора Амадея Гофмана, братьев Якоба и Вильгельма Гримм?
– Мы с коллегами расследуем то, что случилось наяву, – отчеканил полковник.
– А все, что происходило в сказках, тоже когда-то было. Прототип Синей Бороды, сподвижник Жанны д’Арк Жиль де Ре, под пытками святой инквизиции признался в колдовстве и массовых истязаниях детей. Человек приручил кошек, и они стали служить ему. Люди-карлики зачастую оказывались проворнее своих рослых братьев, хозяев. Сирота знатного рода могла получить платье от дальней родственницы.
– Как Лиза – от вас?
– Вы быстро схватываете. – Она усмехнулась.
– Сказки чему-то учат. В сборнике Перро вообще каждой истории предшествует мораль, – заметил Гуров.
процитировала Озеркина.
– Так начинается «Кот в сапогах», – кивнул Гуров.
Озеркина хмыкнула.
– И половина ваших расследований! У вас было бы куда меньше работы, если бы дети усвоили, что нельзя говорить, куда идешь, незнакомцам. Набрасываться на чужое угощение. Грубить прохожим. И отправлять детей в лес одних. – Она помолчала и продолжила: – Я стояла у истоков русской литературы для кидалтов. И потом, в девяностые все можно было. Страна открывала новые горизонты массовой литературы, и библиотекари были вынуждены подвинуть на полках Чуковского и Сутеева. Тем более что мои книги были неплохи. Они учили подростков тому, чего не знали пионеры.
Гуров улыбнулся:
– Мой опыт показывает, что пионеры были весьма просвещенными в вопросах страсти.
– Спасибо, – Озеркина легко кивнула, – что напомнили о нашей бурной молодости. Но мои книги учили тому, что абсолютная откровенность и страстность не менее опасны, чем отстраненность и скованность. Сдержанность разрушает тебя, откровенность – других.
– Нужен компромисс?
