Однако он решил держаться спокойно и естественно. Когда поднос с чаем и чашками был убран, он провел рукой по каминной доске и, взяв голубую вазу, вытряхнул ее содержимое на стол.
– Последнее время мы мало занимались раскопками, но недавно удалось найти вот это.
Стефен внимательно осмотрел монеты.
– Они производят впечатление очень старинных.
– Харрингтоновский фартинг – не великая находка, но две другие – стоящие.
– Одна из них – пенни «Большой крест»? – догадался Стефен, призвав на помощь свои юношеские познания. – Тринадцатый век?
– Правильно. – Очень довольный, настоятель пригнулся поближе к сыну. – Эпоха Генриха Третьего… примерно тысяча двести пятидесятый год. Видишь, хоть перекладины креста доходят до самого края монеты, однако форма у них вполне законченная, а не обрубленная. А вот это, – и он протянул сыну другую монету, – моя последняя находка. И не такая уж плохая… Я нашел ее на Северном кургане. Можешь определить, что это?
Стефен внимательно вгляделся в тоненький, как бумага, диск, от души надеясь, что сумеет правильно угадать.
– Не «Благородная роза», случайно?
– Почти угадал. «Медаль архангела». Она была выпущена вскоре после «Благородной розы». На обратной стороне видны очертания корабля, а на лицевой – архангел Михаил. Ее давали больным золотухой. И чеканили с этой целью вплоть до царствования Карла Первого.
Подержав монетки в руках, Стефен вернул их отцу. Затем, что-то вспомнив, сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил два пакетика – покупки, которые, следуя какому-то безотчетному побуждению, он сделал в Лондоне. Один пакетик он дал отцу, а другой – Каролине.
– Что это?
– Ничего особенного, отец. Но я надеюсь, вам понравится. И тебе тоже, Кэрри. Я так давно вас обоих не видел, что мне захотелось привезти вам что-нибудь – в знак примирения.
Бертрам, подавляя дурное предчувствие, посмотрел на Стефена, потом на пакетик – так, точно он жег ему ладонь. Но Кэрри уже вскрыла свой и, ахнув от удовольствия и удивления, вынула из ватки старинную золотую брошь с аквамаринами.
– Ох, Стефен, какая прелесть! У меня давно не было такой чудесной вещицы.
Настоятель смотрел не отрывая глаз на брошь, которую Каролина тут же приколола к платью. Медленно, словно боясь увидеть что-то страшное, он принялся разворачивать свой подарок. Это был часослов, подлинник X века, почти бесспорно работы Винчестерской школы, самой оригинальной и изысканной во всем Средневековье, – вещь, о которой настоятель мечтал всю жизнь.
– Это… это же времен Каролингов… – заикаясь, пробормотал Бертрам и умолк, глядя на сына.
– Не смотрите на меня так, отец. – Стефен улыбнулся с легкой иронией, граничившей с горечью. – Уверяю вас, эту книгу я добыл самым честным путем.
– Ты… ты купил ее?
– Конечно. Я нашел ее у Добсона.
– Но… как же ты осилил такую покупку?
– Мне посчастливилось продать две картины на выставке.
– Милый мой мальчик… значит, кто-то купил твои картины? – Лицо настоятеля залил такой яркий румянец, что на него жалко было смотреть. В глазах его заблестела влага. Этот неожиданный успех, да еще на поприще искусства, которое всегда вызывало его неодобрение, пробудил в нем остатки гордости и доставил бесконечное удовольствие. Он несколько раз повторил, словно стараясь втолковать себе: – Значит, ты продал свои картины. – Затем, взглянув на подарок, добавил дрогнувшим голосом: – Я глубоко… глубоко тронут твоим вниманием.
Бертрам мог бы сказать и еще, но не сказал: он видел, что Стефену это неприятно. Однако, покончив с легким ужином, он не раз в течение этого вечера брал в руки маленькую книжечку и задумчиво, бережно перелистывал ее тонкие странички. Неужели все в конце концов обернется хорошо? Правда, Стефен уклонился далеко в сторону от того праведного пути, к которому его готовили. И сейчас трудно положиться на него, особенно если вспомнить ужасные рассказы Хьюберта о его беспутном образе жизни, вспомнить его своенравие и постыдное поведение во время войны. Но в нем должно быть что-то хорошее. По натуре он всегда был открытым и добрым, а теперь стал старше и обязан же наконец подумать о том, чтобы остепениться.
И настоятель, уже готовый поверить в то, что это возможно, внимательно изучал своего блудного сына, который заканчивал партию в шахматы с Каролиной. Как хорошо, что он решил поиграть с сестрой, а не отправился – чего так боялся настоятель – искать развлечений в какой-нибудь кабачок Чарминстера или Брайтона. Часы показывали десять. Бертрам тихо встал и, заперев заднюю, боковую и парадную двери, вернулся в библиотеку.
– Ты, наверно, устал с дороги?
– Да, немножко. Я, пожалуй, пойду лягу. Спокойной ночи, отец. До свидания, Кэрри.
– Спокойной ночи, мой мальчик.
